Дочь угасала, мать цвела
Осень той поры в селе Касимовское была сырой, пронизывающей до костей. Дождь мелко бил по стеклам фельдшерского пункта с самого рассвета, будто умолял пустите погреться. Я сижу за столом, перебираю амбарные книги, а на душе тяжесть, будто кто лапой когтистой шкрябает. Вроде бы спокойно, никто серьезно не болеет, а тревога как предгрозовая мошка беспрестанно роится где-то внутри.
Вдруг дверь скрипнула, тяжело, будто зубами сжав. На пороге Людмила Кузьмина знакомая, добрая женщина, чья жизнь будто уму непостижима тяжелая.
Людочка Пятьдесят один ей, а выглядит словно вовсе перестала быть молодой. Серый платок сполз, пальто на узких плечах повисло, будто на старой вешалке, глаза с тёмными кругами, будто сажей промазаны, руки распухшие от ледяной воды, теребят пуговицу.
Марья Семёновна хрипит, голос дрожит, почти нет его. Дай хоть каких капель Сердце стучит невмочь И маме маме корвалол нужен, разболелась ночью, не спали совсем.
Я на неё посмотрела поверх очков: сердце словно застывает в груди. Не жилец она, думаю. Стоит человек, а жизнь в нем как в пересохшей речке на донышке воды.
Садись, говорю я, тонометр достаю тоном материнским. Что ж ты себя так извела? Лица совсем не осталось.
Нет у меня времени, Марья Семёновна. Людмила даже не села, оперлась о дверной косяк. Мама одна вдруг пить захочет, вдруг давление Я побегу. Ты дай лекарства.
Я ей пузырьки протянула, она схватила их своей деревянной рукой и на улицу. Только холодный ветер по полу промчался. Смотрю я в окно: она сквозь грязь, сутулясь, бредёт к дому, и думаю: «Господи, за что ж ты ей такую участь?». Не сама мать для неё, а тяжесть бессонная.
Варвара Петровна мать Людмилы женщина когда-то статная, властная. Всю жизнь в сельсовете прошла, командовала. А как на пенсию на постели прикована.
«Ноги не держат, сердце останавливается», она громко жалуется, требует внимания. Десять лет лежит. Десять лет Людмила около неё танцует.
На следующий день моя тревога не выдержала, и пошла к ним якобы проведать. Захожу в дом: чистота стерильная, коврики хрустят, пахнет Пирогами и тушёной капустой.
Варвара Петровна на кровати как на троне, подушек гора, лицо розовое, гладкое, глаза острые, живые.
А, Марья Семёновна, гудит она. Всё-таки пришла? А то от этой безрукой толку не дождёшься! Я ей «Людочка, у меня в груди печёт», а она «Мама, подои корову надо». Корову ей роднее, чем мать!
А Людмила в это время ведро тяжёлое тащит, спина колесом. Становится на колени, молча, и начинает полы мыть. Только дыхание свистит на вдохе.
Варвара, строго говорю, пожалей ты дочь. Она прозрачная стала.
Пожалеть?! Варвара приподнялась. А меня кто пожалел? Я её вырастила, ночами не спала, а сейчас стакан воды даже его не могу дождаться! Это мой крест, болезнь эта. А она дочь, её долг.
Смотрю я в Варваре здоровья на трёх мужиков хватит. Болезнь у неё не от тела, а от любви к себе. Тянет жизнь из Людмилы, словно паук из мухи, и ведь искренне верит! Так верит, что других заражает.
А Людмила не поднимает голову, только мокрой тряпкой шорк-шорк по полу.
Проходит месяц. Зима приходит, первый снег летит, колючий, злой.
Сижу я вечером, чай пью с сушками, вдруг стук в окно будто стекло дрожит.
Открываю соседский парень, Сашка. Глаза огромные.
Марья Семёновна! Бегите! Тётя Людмила у колодца упала! Не встаёт!
Как я бежала не помню. Старые ноги сами несут. Прибегаю Людмила лежит на промерзшей земле, ведра рядом, вода ледком. Лицо белое, губы синие.
С мужиками кое-как перенесли её в дом.
Варвара из спальни кричит:
Что там за шум?! Людочка, где ты?! У меня грелка остывает!
Я наклоняюсь к Людмиле пульс еле заметен. Вызвали скорую, увезли в райцентр. Обширный инфаркт.
Варвара осталась одна.
Захожу к ней сидит, хлопает глазами.
Где Людочка? Кто мне утку вынесет? Кто кашу варить будет?
Людмила в больнице, отвечаю, не сдерживаясь. Ты её до этого довела, Варвара. Помирает она.
Врёшь! визжит она. Она специально! Чтобы сбежать! Бросить меня, беспомощную! Эгоистка!
Скверно мне стало Плюнула бы, да клятва не позволит. Дала воды, таблетку и ушла. Думаю: как жить теперь будешь?
На следующий день судьба решила иначе: в село автобус пришёл и из него выходит Ольга, внучка Варвары, дочка Людмилы.
Ольгу в деревне не любили: уехала в Москву сразу после школы, ни разу не приезжала. Считали гордая, городская, от простых людей воротит нос. Людмила плакала тихонько, писала ей письма ответа не было.
Вот и вернулась. В кожаной куртке, короткая стрижка, взгляд прямой, твердый.
Заходит ко мне сперва.
Как мама? строго, по-деловому.
Плохо, отвечаю. В реанимации, истощение сильное, врачи говорят на пределе.
Ольга губы сжала, скулы хищно работали.
Я к бабушке.
Что там у них творилось все бабки у колодца судачили. Через день иду мимо их дома, слышу крик. Думаю, убивают старуху. Забегаю.
Варвара на кровати, красная, размахивает руками, орёт, а перед ней Ольга спокойно держит тарелку супа.
Не буду это есть! Несолёное! Холодное! Людмила всегда горячее подавала! Где моя дочь?!
Дочь в больнице, потому что ты её довела, ровно говорит Ольга. А я не Людмила. Солить не буду. Не хочешь не ешь.
Ставит тарелку, разворачивается.
Воды! орёт Варвара. Подай воды, иродка! Я умираю!
Ольга останавливается на пороге:
Вот графин, вот стакан. Руки есть? Хватит жаловаться.
Я думала, у Варвары хватит удар. Десять лет она сама стакан в руки не брала!
Марья Семёновна, увидела меня. Будь свидетелем! Она меня голодом морит!
А Ольга смотрит серым взглядом боль жуткая, не жестокость. Это хирургия, режет живое, чтоб гной выпустить.
Две недели Ольга «дрессировала» бабку. Жестко.
Утку не вынесу. Кресло-туалет есть. Можешь садись.
Постель менять? Сама, руки есть.
Орать будешь уйду в огород, дверь закрою.
Деревня гудела: «Изведет старуху». А я молчала, потому что видела Варвара ожила!
Сначала злостью горела, потом голодом стала сама ложку держать, потом воду пошла сама брать. Встала, держась за кровать, доковыляла до стола.
Через месяц Людмилу выписали.
Ольга привезла её на такси. Людмила слабая, но не прозрачная. Входит, за дочь держится. Думает, снова начнется укор.
Заходят они в дом тишина.
Комната матери пуста, кровать заправлена.
Людмила аж за сердце схватилась:
Умерла?
Нет, улыбается Ольга. На кухне.
Заходят там Варвара Петровна, в очках, чистит картошку.
Увидела дочь нож отложила.
Повисла звонкая пауза, часы на стене тик-так.
Людмила к косяку прижалась, слёзы текут.
Мама ты сама встала
Варвара посмотрела то на неё, то на внучку взгляд растерянный, не злой. В первый раз за много лет будто проснулась.
Встанешь тут проворчала, но без яда. С жандармом в юбке.
Потом тихо:
Садись, Людочка. Картошка стынет
Смотрю на них и думаю: сколько сил люди тратят на эти манипуляции, на игры в больных и несчастных. А жизнь одна, её не перепишешь. Иногда, чтоб спасти, надо не подушку поправлять, а выдернуть из-под головы.
Зима прошла талая вода унесла старую жизнь.
Наступил май. Май в Касимовском воздух сладкий от черёмухи, вечера синие-синие, а соловьи в яре поют так, что сердце выворачивают.
Иду вечером мимо дома Кузьминых.
Калитка новая, красная. В палисаднике тюльпаны огнём горят, Людмилина гордость.
Во дворе стол накрыт, самовар блестит на закате.
Сидят трое.
Варвара в кресле-каталке, но сама чашку держит, пряник макает. Платок праздничный, весёлый.
Ольга с ноутбуком смеётся работает из дома теперь.
А Людмила гуляет по саду, медленно, не сутулится, нюхает белый цвет яблони. Лицо спокойное, светлое. Морщины никуда не делись, но глаза живые.
Увидела меня, машет рукой:
Марья Семёновна! На чай заходи, варенье из крыжовника открыли!
Я захожу, калитка скрипит знакомо, по-домашнему. Сажусь, чай горячий, крепкий.
Ты знаешь, вдруг говорит Варвара, глядя на солнце.
Я думала, любовь это когда за тобой ухаживают, всё подают. А вот любовь, когда не дают опустить руки, заставляют жить, даже когда сил нет.
Людмила её молча обняла, Ольга руку бабушки накрыла своей.
Сидим мы, тишина только сверчок за печкой поёт, да корова мычит вдали стадо возвращается. Спокойно, хорошо.
Смотрю я на свой фельдшерский пункт, на пыльные дороги, на дома с резными наличниками, и знаю нет места на земле лучше родной деревни, когда в доме мир и лад. Здесь и воздух лечит, и земля силы даёт если только злое сердце выполоть, как сорняк.
