Дочь угасала, мать цвела
Осень в том году выдалась в Ярославской области невесёлая, поздняя. Дождь весь день барабанил по стеклам сельской амбулатории, будто надеялся войти и согреться. Сижу я, тетя Валентина Семёновна, перебираю карточки пациентов, а внутри тревога не отпускает словно мухи перед грозой крутятся мысли. Никто особо не болеет, но предчувствие тяжелое как осенний туман.
Вдруг дверной скрип раздался. Тяжело, натужно. На пороге Вера Столярова.
Ох, Вера… Женщина пятьдесят с лишним, а выглядит так, что жалко глядеть. Серый платок съехал набок, пальто на плечах словно на вешалке, под глазами круги черные, как уголь. Руки у нее красные, опухшие от холодной воды, дрожат, пуговицу на пальто теребят.
Семёновна, шепчет тихо, голос больше на хрип похож. Дай мне каких капель. Сердце так стучит, будто в горле. И маме бы корвалола опять приступ, всю ночь не спали.
Я взглянула поверх очков и внутри стало холодно. Не жить ей, думаю. Вот она стоит, а жизни в ней сколько в пересохшем колодце воды.
Садись, говорю, тонометр достаю. Ты себя совсем загнала, Верочка. На лице ни капли цвета.
Да некогда мне, Семёновна, не садится, к косяку прислонилась. Мама одна. А вдруг воды захочет? Давление поднимется? Я побегу. Только лекарство дай.
Я ей пузырьки в руки сунула, она схватила пальцы будто не сгибаются. И за дверь. Только свежий ветер по полу прошелся. Смотрю в окно Вера по грязи, согнувшись, плетется к дому. Думаю: «Господи, что же ты ей такую судьбу выделил?» Не мать у нее там а тяжёлый камень на шее.
Зинаида Ивановна была громкая, крепкая женщина. Всю жизнь в администрации работала, любила командовать. А как на пенсию ушла резко легла.
«Ноги не держат», говорит. «Сердце останавливается», кричит.
Десять лет лежала. И десять лет над ней Вера кружилась.
На следующий день я не сдержалась оделась, пошла к ним. Привела повод «проведать». Вхожу чистота идеальная, ковры хрустят, а запах Не болезни, а пирогов и тушёной капусты.
Зинаида на кровати, будто царица. Подушек целая гора. Лицо румяное, гладкое, глаза сверкают, проницательные.
А, Семёновна, гремит голос. Дошла-таки? А то от этой неумехи кивает на кухню ждать помощи не приходится. Я ей говорю: «Верка, в груди жжёт», а она: «Мама, сейчас корову дою». Корова ей важнее матери!
А Вера в это время ведро с водой тянет тяжёлое, эмалированное. Ноги её подкашиваются, спина дугой. Поставила ведро, на колени и полы вымывает. Молча. Только слышно, как дыхание свистит.
Зинаида, строго говорю. Ты бы о дочери поразмышляла. Она у тебя прозрачная стала.
Жалеть? Зинаида аж подушки наоборот. А меня кто пожалел? Я её вырастила, ночей не спала, а теперь что стакан воды попросить не могу? Болезнь мой крест, а она, дочь, это долг её!
Смотрела я на Зинаиду здоровья в ней хватит троих мужиков одолеть. Болезнь у неё одна любовь к себе безмерная. Жизнь из Веры выжимает, как паук из мух. И сама верит, что болеет! Так верит, что и все остальные верят.
А Вера ни слова, тряпкой по полу. Шорк-шорк, шорк-шорк… Этот звук будто безысходность.
Прошёл месяц. Зима пришла, первый снег жёсткий, колючий.
Вечером сижу, чай с сушками пью, вдруг стук в окно, сильный. Открываю соседский мальчик, Паша.
Семёновна! Бегите! Тётя Вера упала у колодца! Не встает!
Как я бежала помню смутно. Старые ноги сами понесли. Прибегаю Вера на мерзлой земле, рядом ведра, вода разлилась, ледком схватилась. Лицо белое, губы синие.
Мужики помогли домой перенести.
Зинаида из спальни орёт:
Что за грохот! Верка! Где ты?! У меня грелка остыла!
Я к Вере, пульс ниточкой, едва живой. Вызвали скорую, в районную больницу увезли. Инфаркт. Серьёзный.
Зинаида осталась одна.
Захожу к ней. Она глазами хлопает.
Где Верка? Кто утку вынесет? Кто кашу сварит?
В больнице твоя Вера, строго сказала я. До чего ты её довела, Зинаида. Она умирает.
Врёшь! взвизгнула она. Она специально! Сбежать от меня хочет! Бросить мать беспомощную! Эгоистка!
Так гадко стало Плюнуть бы, да нельзя врач обязана. Дала воды, таблетки и ушла. Думаю: как жить будешь..?
Но судьба дама с выдумкой. На следующий день приехал автобус в село, выходит из него Надежда внучка Зинаиды, дочь Веры.
Надю в селе не жаловали, скакнула в Москву сразу после школы, десять лет не появлялась. Говорили гордая, к деревенским нос воротит. Вера тихонько по ней плакала, письма писала, ответов не было.
И вот она здесь. Кожаная куртка, стрижка короткая, взгляд прямой, твёрдый.
Сначала ко мне зашла.
Как мама? сухо спрашивает.
Плохо мама. В реанимации. Организм истощён, ресурсов нет.
Надя губы поджала, глаза потемнели.
Я к бабушке.
Что между ними было всё село гадало. Через день мимо их дома шла, слышу крик. Забегаю.
Зинаида на кровати, красная, руками машет. Перед ней Надя спокойная, с тарелкой супа.
Не буду это есть! орёт бабка. Несолёное, холодное! Верка мне горячее подавала! Где моя дочь?!
Дочь в больнице, потому что ты её довела, отвечает Надя тихо. А я не Вера. Солить не буду. Не хочешь не ешь. Проголодаешься поешь.
Поставила тарелку на тумбочку, ушла.
Воды, подай воды! Я умираю!
Вон графин, стакан. Руки работают? Вперёд.
Я думала удар хватит старуху. Десять лет сама стакан не брала!
Семёновна! увидела меня. Будь свидетелем! Она меня голодом морит!
А Надя посмотрела на меня боль в глазах такая, что хотелось плакать. Это была не жесткость хирургия. Она резала по живому, чтобы гной вытечь.
Две недели Надя бабку «дрессировала». Жёстко.
Утку сама. Кресло-туалет рядом.
Постель менять сама, есть руки.
Кричишь дверь закрою, уйду в огород.
Село гудело: «Изведёт старуху!» А я молчала. Видела Зинаида ожила!
Сначала от злости кипела. Потом от голода сама ложку взяла. Потом, когда воду Надя не дала сама встала, кряхтя, добрела до стола.
Через месяц Веру выписали.
Привезла дочь Надя на такси. Вера слабая, бледная, но уже не прозрачная. За дочь держится, боится идти в дом опять начнётся ли?
Заходят. В комнате матери пусто, кровать заправлена.
Умерла? всхлипнула Вера.
Нет, усмехнулась Надя. На кухне она.
Проходят на кухню Зинаида сидит за столом, в очках, картошку чистит.
Увидела Веру нож отложила.
Повисла тишина, что ходики на стене слышно. Тик-так. Тик-так.
Вера к косяку, слёзы текут.
Мама… ты встала…
Зинаида посмотрела на дочь, потом на внучку. Взгляд странный растерянный, будто впервые проснулась за годы.
Встанешь тут, ворчит без яда. С этой жандармом в юбке.
Молчит, шепчет:
Садись, Верка. Картошка стынет.
Смотрю я на них молодых и старых, думаю: сколько сил уходит на манипуляции, на игры в больных и несчастных. А жизнь одна не черновик, не переписать. Иногда, чтобы спасти, нужно не подушку поправить, а выдернуть из-под головы.
Зима прошла. Снега бурные всё старое вымыли.
Наступил май. В Ярославской области май когда воздух такой сладкий от черёмухи, хоть ложкой ешь. Когда вечера синие-синие, а соловьи в оврагах так поют, душу выворачивают.
Вечером иду мимо дома Столяровых.
Калитка новая, крашеная. В палисаднике тюльпаны горят Верина радость.
Во дворе стол накрыт, самовар блестит на закате.
Сидят трое.
Зинаида в кресле-каталке (ходить тяжело далеко), но сама чашку держит, пряник макает. Платок яркий, с люрексом.
Надя рядом, смеётся, ноутбук на коленях теперь из дома работает.
А Вера ходит по саду. Не бегает, согнувшись, а именно ходит, трогает веточки, нюхает яблоневый цвет. Лицо спокойное, светлое. Морщинки никуда не делись, но глаза живые.
Увидела меня, машет:
Семёновна! Заходи на чай! Варенье из крыжовника открыли, любимое твоё!
Захожу, калитка скрипит родным звуком. Сажусь с ними. Чай горячий, густой.
Знаешь, Семёновна, говорит вдруг Зинаида, глядя на солнце закатное, я думала, любовь это когда за тобой ходят, всё подают. А оно вот как Любовь это когда не дают опустить руки. Заставляют жить, даже если нет сил.
Вера подошла, обняла мать за плечи. Надя руку бабушкину накрыла.
Вот сидим, полная тишина. Сверчок за печкой скрипку настраивает, где-то дальше корова мычит стадо возвращается. Хорошо так, Господи. Спокойно. Верится, теперь всё будет ладно.
Смотрю я на свой медпункт, на пыльные дороги, на домики из дерева думаю: нет лучше места на земле, чем родная деревня, когда дома в мире и согласии. Здесь и воздух лечит, и земля силы дает, если только сорняки злобы из сердца вырвать.
