Когда Варе было два года, она жила в детском доме в Киеве. Я приехала туда снимать детей. Мне доверили самых сложных для устройства малышей. Захожу в группу и вижу девочку с мрачным, перекошенным, почти старческим личиком. «Какой некрасивый ребенок», мелькнула у меня мысль. А потом я начала ее фотографировать. И увидела её сквозь застывшую печальную маску. Она ожила.
Очень трудно поймать взгляд депривированного ребенка. Но этот странный ребенок смотрел прямо в объектив. Не отрываясь, будто вглядываясь сквозь меня.
И вдруг, я увидела её душу. Одинокую, бесконечно одинокую. Измученную. И даже не надежду просто мгновение, в котором кто-то впервые решился взглянуть на нее. Взглянул в душу отвергнутую, всё понимающую. Точно такую же, как у меня. Она переводит взгляд и вдруг в ее глазах проступают слезы.
Я попросила воспитательницу: «Расскажите мне про Варю́, мне нужен материал». «А что рассказывать?» отвечает воспитатель. «Ну, что она умеет, что говорит?» «Она ничего не умеет. Ничего не говорит. Только сидит в шпагате и раскачивается до пола. И когда качается ноет. Про неё рассказывать нечего. Она никакая».
Два месяца назад у нас умерла младшая дочь.
Наша прекрасная жизнь налетела на каменную стену и перестала существовать. А мы нет. Мы почему-то продолжали жить в какой-то чужой, совершенно новой реальности. В жизни ПОСЛЕ. Ходили, говорили, ели, отчаянно старались скрыть своё горе от детей, чтобы не напугать их, чтобы дать надежду, которой сами почти не имели. Я думала: «Неужели когда-нибудь я еще чему-то порадуюсь?» Еду на съемки плачу в машине. Потом вытираю лицо снегом, выхожу, надеваю улыбку пытаюсь казаться обычным человеком. Говорю ровным тоном, улыбаюсь. Всё понарошку.
Я не хотела никаких новых детей взамен. Я просто пыталась выжить. И тут эта Варя со своим одиночеством и отчаянием. Хотя я видела за годы проекта уже тысячу детских одиночеств, детей-«ждущих». Но это было моё одиночество, будто специально подобранное к моему внутреннему ключу
Дома говорю мужу: «Я не знаю, как с тобой об этом заговорить, что делать с этим… Я снимала там одну девочку, всё понимаю, правда, но я просто не могу о ней не думатьПосмотри, пожалуйста, может, нам стоит о ней подумать?» И Саша отвечает: «Ты понимаешь, что вообще не осознаёшь себя? Какие девочки… Мы едва дышим».
Да, я не в себе. Но теперь, наверное, уже больше и не буду в себе. Придётся учиться жить, как есть.
Мы приехали в детский дом посмотреть на Варю. Её привела воспитательница крошечную, с тем же перекошенным личиком, еле передвигающуюся боком. Под носом блестела зелёная полоса от соплей. Господи, думала я, какая же она страшненькая. Какая-то неудавшаяся заготовка человека. Почему я вообще в ней что-то увидела?
Варя потрогала игрушку, которую мы ей привезли, неуклюже села, раскинула ноги и начала раскачиваться, ударяясь лбом о пол быстро, энергично.
И тут заведующая, на фоне этих качаний, произнесла:
Александра Сергеевна, это ребенок даже не с легкой ЗПР! Это глубокая умственная отсталость! У нее нет никаких перспектив. Мы будем отдавать её в интернат для неизлечимых. Понимаете? Это тяжелый, необучаемый ребенок. Я очень уважаю вас, уважаю вашего мужа, но… интернат! От неё уже СЕМЬ отказов. Она ничего не умеет и не делает того, что должна по возрасту. Только сидит и раскачивается. Мы ее Волочковой зовём
И тут мой муж, на которого я боялась смотреть весь разговор, сказал:
Знаете, а нам девочка нравится. Мы её возьмём.
Потом я спрашивала его: «Зачем ты это сказал? Ты же не хотел» И Саша сказал: «Я понял, что если её не спасём мы не спасёт никто».
Мы удочерили Варю, оставив детский дом в растерянности и недоумении.
Варя была в сильнейшей депрессии. Она не верила миру. Мир оказался для неё опасным и коварным. Никто не замечал и не любил её. Два года и за всё это время она никак не могла повлиять на происходящее. Она не умела просить. Не умела играть. Всё ломала и рвала. Всего боялась, раскачивалась и заливалась истериками до остановки дыхания. Ела только пюре. Едва ходила, боялась воды, горшка, папы, лифта, ветра, машины…
Внутри меня выла моя боль. Снаружи выла Варя. Я знаю, почему психологи не советуют брать ребенка после утраты просто нет сил. Все уходят на то, чтобы хоть как-то держаться самой. А на ребенка нужны новые силы. Много. Их надо где-то взять. Я брала их из нашей беды.
Себе я повторяла: «Твое несчастье мало по сравнению с её горем. Ты потеряла дочь, но у тебя есть сын и дочь, любимый муж, мама, друзья, работа, дом. У Вари не было ничего. Ей гораздо тяжелее».
Знаете, кем оказалась эта тщедушная, мрачная, затравленная, всегда ноющая и тревожная кроха, которую мы приняли в семью в состоянии абсолютного истощения? Она оказалась нашей удивительной дочерью Варюшей. Продолжить легко но прожить это было непросто. Вот уже 9 лет дома.
Варя стала тем, кем изначально была задумана Богом весёлой, жизнерадостной, нежной, удивительно доброй, трогательно ранимой, ласковой девочкой. Она учится в обычной школе, в логопедическом классе. Занимается дайвингом. Дайвингом!
Она говорит: «Мама, на этом погружении я сразу научилась дышать под водой и менять загубник» в этот момент я плачу.
Сейчас Варя в дайвинг-лагере под Одессой. Улетела туда на самолёте. Ей 11. Она звонит мне и щебечет: «Мама, тут так красиво! Мы купались, был шторм море стало ледяное! Но оно потеплеет, привезли наши гидрокостюмы, а завтра будем погружаться! На ужин была рыба, мы отдали её котам, тут столько котов, ты же знаешь, я рыбу не люблю! Я ела пюре. Ходили в поход 13 километров, ноги отваливаются Тут деревья из Красной книги! Я подружилась с хорошими девочками! Купила крекеры на те гривны, что ты мне дала, всех угощала. Качаемся в гамаке Скучаю!»
Потому что мы её спасли. Мы спаслись вместе с ней. Вместе, на этом плоту.
