Когда мне было двадцать четыре года, мне пришлось принять самое болезненное решение в своей жизни: я оставила двух своих дочерей у своей мамы. Старшей было пять, младшей едва три. Я работала по двенадцать часов в день, оставить детей было не на кого, денег кот наплакал, отец наших девочек испарился в неизвестном направлении, а я понятия не имела, как выбраться из этой ямы. Мама уверяла, что посидит с ними, пока у меня всё наладится, а я совсем молодая, забитая и отчаявшаяся махнула рукой, решив: ну что там, пару месяцев перебьёмся. Но эти месяцы незаметно растянулись на годы.
В начале я приезжала к ним каждую субботу-воскресенье. Девчонки были ещё крошки, не понимали почему я не остаюсь ночевать. Каждое посещение превращалось в бульон из объятий и вопросиков, на которые невозможно было ответить без того, чтобы у меня не вытек мозг из глаз:
А почему ты не с нами?
А ты опять уезжаешь?
Когда ты уже придёшь навсегда?
Мама их гладила и говорила что-то вроде: Мама у тебя работает! Трудица, как папа Карло, но я видела, как постепенно они начали звать её мамой, даже не задумываясь.
Когда старшей исполнилось восемь, а младшей шесть, уже не тянулись ко мне так, как раньше. Обнимут для приличия, а дальше табуном к моей маме. Я стояла с краю, в роли редкой гостьи, а не мамы. Как-то младшая упала во дворе, я хотела её поднять а она отдёрнула руку и как закричит: Я люблю маму! про бабушку, то есть. Тут я реально поняла: ну всё, финита, что-то во мне поломалось навсегда.
Годы летели, а я старалась отвоевать своё место матери чем могла: шмотки приносила, подарки, сладости, на прогулки выгуливала полный спектр заботливой тётушки. Но встречали меня коротким привет и снова в свой детский мир. Мама без всякого умысла решала все за меня: школу выбирала, по врачам таскала, скандалы и разрешения сами разбирали. Я была та, кто привозит пакеты, но точно не та, к кому бегут ночью с плохим сном.
Так они и выросли считая меня той, что приносит подарки, а не женщиной, которая их родила.
Когда девчонки отправились в школу стало ещё веселей. На собраниях учителя вглядывались в меня, как в дальнюю родственницу, обращались: Вы тётя, да? а дочки и не пытались их поправлять.
Однажды я хотела подписать обходной лист, а старшая шепнула:
Нет, ты не можешь. Мама должна подписать.
В тот день я засела в школьном туалете и рыдала втихаря, чтобы никто не услышал.
Когда они стали взрослыми, я пыталась им объяснить, где я тогда была: рассказывала, как выживала, что пришлось пройти, как дралась за жизнь. Они слушали молча, но ровным счётом ничего не изменилось.
Старшая сказала честно:
Я не знаю, злиться мне на тебя или благодарить. Я уже ничего не чувствую вообще.
Младшая была лаконичней:
А тебя не было. Я даже не могу придумать чувство, которого нет.
Сейчас мне шестьдесят один. Дочери звонят мне, заходят на праздники, даже обнимают но мамой меня не зовут. Я у них в жизни есть, только не на том месте, чтобы сердце развернулось.
И вот вроде уже смирилась, что прошлое не перепишешь, а всё равно болит. Больно смотреть, как их жизнь идёт дальше и без меня.
