Дневник Жанны.
Прошло уже пять лет с тех пор, как не стало мамы. Ей тогда было всего сорок восемь сердце остановилось, прямо когда она поливала свои любимые фиалки на кухне. Папе тогда только исполнилось пятьдесят пять.
Я хорошо помню, как он тогда просто сел в её кресло и смотрел на мамину фотографию. Ни крика, ни слёз будто пытался взглядом вернуть её обратно.
В тот день я потеряла не только маму ушёл и папа, по-настоящему. Казалось, он рядом: ходит, живёт в нашей квартире, работает, а на самом деле от него осталась только оболочка призрак, застывший в коконе тоски.
Первое время было ужасно тяжело. Мне тогда исполнилось двадцать три, и я стала для папы сразу и дочерью, и сиделкой, и почти психотерапевтом. Варила ему борщ не ел. Гладила рубашки не носил. Пыталась поговорить, вытянуть из уныния а он, как стена. Иногда отвечает односложно, и в каждом его слове: «не лезь!», «не трогай!», «не мешай!».
Где-то за год между нами выросла глухая, непроницаемая серая стена.
***
Шло время, мы жили вроде бы вместе, а на деле параллельно друг другу.
Утром вместе на кухне, вечером снова стрелкаемся у плиты и разходимся по комнатам. Разговоров чуть-чуть; общения, тёплого и того меньше.
Я перестала навязывать папе помощь, заботу. Он, кажется, облегченно выдохнул. Так и привыкли оба к новому порядку вещей. Без мамы, без жизни, если честно.
***
Постепенно папа стал оживать.
Улыбался тёте Любе-соседке, угощавшей нас пирожками. Ходил с Василием Петровичем рыбачить на Волгу. Опомнился достал ноутбук, снова пересматривал свои советские комедии.
Я уже надеялась, что худшее позади. Да что там, решилась даже уехать работать летом в санаторий под Самарой неожиданно позвали вместо коллеги.
Когда вернулась дома меня ждал сюрприз.
***
Папа встретил меня уже в коридоре. И, не раздеваясь, почти официальным тоном объявил:
Жанночка, у меня для тебя новость: я женюсь.
Повёл меня на кухню, сел напротив, смотрит внимательно.
Я познакомился с женщиной. Зовут её Татьяна Николаевна. Мы решили расписаться.
Я как будто заледенела. Не потому, что ему кто-то понравился нет, я даже обрадовалась бы, если бы он нашёл снова своё счастье. Просто в голове тревога: квартира!
Это же наша квартира! Та, где прошло моё детство, где всё напоминает о маме швейная машинка под окном, её любимая чашка в буфете! А теперь очередная чужая женщина, и по кухне уже её чашки, немытые, стоят…
Я едва сдержала раздражение:
Пап, это всё как-то очень быстро! Ты её хорошо знаешь? Где вы будете жить? Надеюсь, не здесь? Это ведь не только твоя квартира, но и… мамина.
Папа посмотрел на меня тяжёлым усталым взглядом, в котором сквозило презрение:
А вот оно что, спокойно проговорил, началось. Быстро же ты, Жанна. А я ещё жив… Ещё медведя не убили, а шкуру уже делите.
Я ничего не делю! Просто хочу знать, что будет дальше! вспыхнула я. Это ведь логично! У тебя новая семья а я?..
Вот тогда и будешь думать, что делать, отрезал папа, ушёл к себе.
***
Через пару дней папа привёл Татьяну Николаевну. С виду добрая, статная, с внимательными глазами. Чересчур вежливая, прямо приторная.
Жанна, вы должны понять мне ничего не надо, уверяла она. У меня своя двушка, я не претендую на жильё. Просто люблю вашего папу.
Но вопросы! «А ваша дача далеко от города?», «Давно у вас квартира?». И ещё постоянно упоминала, что нельзя делить наследство заранее: это только ранит Сергея Ивановича и он чувствует себя лишним
Честно, мне стало только хуже. Я была уверена всё это хитрости, желание прикинуться белой и пушистой. Расстояние между мной и папой стало только больше: я видела в нём упрямого старика, одурманенного новыми чувствами и готового всю жизнь кому попало отдать. А он подозрительную и жадную дочь, не желающую его счастья.
Наши разговоры стали резкими, полными упрёков. Папа про своё право на счастье, я про своё право на будущее. Мы кололи друг друга до боли и упрямо не понимали, что значит для нас семья.
***
В конце концов я не выдержала и предложила давай нотариусу всё решим, чтоб не было вопросов по квартире и даче.
После долгих препирательств папа сдался.
Хорошо, устало согласился он, пусть будет по-твоему.
Всю дорогу до нотариальной конторы мы молчали. У меня в руках сжималась кожаная сумка будто щит.
В кабинете было тихо. Папа отгородился от меня ни одного взгляда, каменное лицо.
Нотариус седая чиновница в очках только начала говорить, как папа решительно её перебил:
Я здесь по другому поводу.
Протянул ей какой-то документ:
Вот.
Она, пробежав глазами лист, удивлённо подняла брови:
Это договор дарения. Вы передаёте всё имущество квартиру, дачу, сбережения в Сбербанке вашей дочери? Просто так?
У меня внутри всё оборвалось. Папа решил просто отдать мне всё? Или это ловушка? Захочет потом обвинить, что я его вынудила?
Я вглядывалась в его лицо, а в нём ни гнева, ни обиды. Только бесконечная усталость и жалость. Жалость ко мне.
Вот, повторил папа и назло тихо положил мне под нос подписанный документ. Держи, Жанночка. Всё, чего так хотела. Вот тебе квартира трёшка на проспекте Ленина, дача под Самарой, накопления. Теперь можешь не бояться, что я, старый дурак, променяю всё это на какую-нибудь призрачную любовь.
Слово «любовь» он произнёс с такой горечью, что у меня потекли слёзы.
Папа я не это имела в виду
Не это? как-то даже грустно усмехнулся он. Жанна, за последние полгода ты ни разу не спросила, как я себя чувствую, не поинтересовалась, как прошёл мой день Тебя волновали только бумажки. Метры. Не видела во мне человека только препятствие к «своей» квартире. Ты думала, я этого не понимаю?
Папа пошёл к двери, посмотрел на меня:
Хотела эту клетку? На, забирай. Теперь она твоя.
И ушёл. А я так и сидела с этим холодным листком в руке
Вот он призовой билет. Всё, что хотела. Только вдруг стало ясно: мне всё отдали, но на самом деле я всё потеряла.
***
Прошли годы.
Папа с Татьяной Николаевной по-прежнему вместе. Встречаю их иногда: в магазине, в парке всегда за руки держатся. Папа сильно постарел, но когда смотрит на неё так же светлеет лицом.
Я живу одна. В красивой московской трёшке с дорогим ремонтом, новой техникой, на выходных езжу на ухоженную дачу под Самарой.
Только вот счастье где-то затерялось.
Я всё понимаю теперь: папа отдал мне эти стены не со злости, не в обиде. Он просто выбрал: или любовь, или имущество. А я выбрала стены. Я обменяла отца на квадратные метры и огород. Самое страшное наследство, какой только можно получить.
