Слушай, хочу тебе рассказать историю, от которой до сих пор внутри всё сжимается. Представь: у Кати вдруг резко поднимается температура. Я беру градусник 40,5! Не успела я опомниться, как у неё начались судороги, так страшно её выгибало, что я на секунду просто застыла, будто всё нереально. А потом кинулась к дочке, еле руки слушались.
Катя начала захлёбываться пеной, дыхание стало таким частым, будто её кто-то изнутри душит. Я пытаюсь раскрыть ей рот, пальцы будто чужие, но всё-таки получается. И тут она раз и обмякла, как тряпичная кукла… Потеряла сознание. Мне показалось, что прошли часы, а на самом деле минуты, может быть, десять… Сердце у меня колотилось так, будто сейчас выскочит.
Я следила, чтобы язык не западал, держала ей голову, когда судороги трясли всем телом. Больше ничего вокруг не замечала, кроме одной мысли: Катя должна вздохнуть. Катя должна вернуться. Я кричала на кухню, в стены, в телефон 103, как только могла: «Катя, Катюша!» Такой отчаянный крик, что будто самой удаётся удержать её в этом мире.
Я набрала Игоря и, рыдая навзрыд, смогла из себя выдавить только:
Катя… Катя чуть не умерла…
А он в трубке услышал совсем другое короткое и страшное: «Умерла».
У него сразу охнуло в груди, будто нож вогнали. Ноги подломились, и он просто стек с кресла на пол, пустой, без сил, без мыслей, с ощущением, что будущее оборвалось.
Все вокруг пытались его поднять, подсовывали валидол, воду, гладили по спине, что-то говорили но он ничего не слышал, не воспринимал, как будто всё слова разбиваются о бетонную стену отчаяния.
Он сидел, трясся, стакан громыхал о зубы, губы побелели, руки чужие, а из горла только обрывки слов:
Ка ка Кать… Катя… ум… е… р-л-а…
Шеф, Вячеслав Петрович, не стал терять времени подхватил его под руку и почти затащил в свой огромный внедорожник. Хлопнула дверь, аж эхо внутри.
Куда ехать?! почти орёт, пытаясь достучаться, чтобы хоть как-то включить Игоря обратно в реальность.
А тот сидит, глазёнки в пол, не моргает, не двигается, будто ни здесь, ни там.
Детская больница на Ленина… выдохнул наконец с таким трудом, будто каждое слово как предательство жизни.
До больницы было далеко. Славик жмёт на газ, несёт джип по Московскому проспекту, светофоры мелькают, кто бы на них смотрел в такой момент? На перекрёстке едва не попали в аварию чёрный Хавейл выскочил сбоку, чуть не снесли друг друга. Вячеслав крутит руль, визжат шины, запах гари, ощущение, что смерть только что промчалась в сантиметре.
Игорь этого не замечает сидит, слёзы текут сами.
И тут как короткая вспышка из прошлого.
Катюше три года, болела она тогда ангиной, температура мама дорогая, и скорую вызывали, свечку в попу ставили, а Катя стоит на кровати в пижаме с мишками, ревёт, глазки трёт кулачками, а потом говорит:
Ладно, ставь только не поджигай!
Смеялись тогда: пару дней до этого были в храме и вот тебе, ребёнок не забыл, что свечку поджигают.
Вот такие воспоминания вдруг проскакивают, пока они со Славиком едут по ночному городу. Потом вспоминается, как Катя полезла на платяной шкаф, Мартышка маленькая! Шкаф начал заваливаться, всё, я кричу, Игорь бросается, но не успели. Грохот на всю квартиру. Слава Богу, Катя выжила, синяки и дикая шоколадка той самой, которую она потом с серьёзным видом попросила «две сразу».
Ты же помнишь: шоколад у неё как скорая помощь для души.
А ещё вспомнился тот вечер, лампа светит, тишина, Ира говорит:
Завтра в церковь, свечку за здравие поставим.
И Катя серьёзная спрашивает:
В попу, что ли?..
Я тогда чуть не упал со смеху, а она сидит, не может понять, чего все смеются. Вот в таких нелепостях вся её жизнь.
Когда доехали, Ире разрешили к Кате попасть сразу, меня оставили ждать…
Час ночи. Мир как будто есть, а будто нет, ощущение никого нигде. Я стою во дворе под окнами второго этажа, ищу взглядом наше окошко.
И вижу: Ира стоит за стеклом, как статуя. Руки по швам, смотрит сквозь меня я всячески пытаюсь дать ей знак, а она не реагирует ни на что. Как будто боится исчезнуть, если пошевелится.
Вдруг звонит телефон.
Зайдите, сказали, и тут же положили.
Страх такой, что, кажется, всё тело стал вязким, как мёд. Я не могу подняться, ноги отказываются слушаться. Но понимаю: надо идти.
Выходит медсестра, вся усталая, будто с полсмены без отдыха. Только посмотрела мне в глаза да аккуратненько сказала, будто приговор, но светлый:
Будет жить. Всё позади…
В этот момент я, кажется, впервые в жизни по-настоящему понял, что значит счастье не когда миллион рублей, а когда твой ребёнок дышит и жив.
После той ночи у меня внутри всё изменилось. Перестал бояться того, чего раньше пугался: работы, смешон быть, чего-то не знать. Главное память той ночи и понимание: всё можешь потерять за секунду, весь свой мир, всё, ради чего живёшь.
Остальное как-то уже второстепенно Будто между миром «до» и «после» теперь стоит чёткая черта. Всё остальное стало тихим, едва слышным на фоне настоящей тишины.
