Выбери: мама или я
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера, когда я уже лежала в кровати с книгой. Артём был в другой комнате за своим ноутбуком, из-за двери доносился глухой голос диктора какого-то бизнес-канала.
Номер был незнакомый, но с нашим родным воронежским кодом.
Алло, сказала я, сразу ощутив, как тревога скребёт внутри.
Это Мария Андреевна, напротив через дорогу живу. Соседка ваша. Вы меня не знаете, наверное У вас мама, Валентина Павловна, упала сегодня утром. Я к ней вечером зашла лежит на полу, говорить почти не может, половина лица не движется
Я уже вставала, нащупывая тапки.
Она в больнице?
Увезли только что. «Скорая» приехала, говорят, инсульт, скорее всего. Я ваш номер в её мобильном еле нашла
Спасибо вам большое, Мария Андреевна. Спасибо.
Пару секунд стояла посреди комнаты, телефон сжала двумя руками. Потом пошла к Артёму.
Он сидел в расслабленной позе, домашний костюм, стакан минеральной воды на подлокотнике кресла. Пятьдесят шесть, ухоженный вид, аккуратные седые виски. Успешный человек в своей уютной квартире.
Артём, маме плохо. Инсульт. Её в городскую больницу повезли.
Он немного тише сделал телевизор.
Когда это случилось?
Сегодня. Соседка вечером нашла, она целый день там одна
Артём поставил стакан на столик.
Что теперь?
Я посмотрела на него.
Завтра утром надо ехать.
Езжай, я тебя не держу.
Нам надо поговорить серьёзно. Маме семьдесят восемь лет, если это инсульт, она не сможет одна в доме. Надо что-то решать.
Артём взял пульт, чуть прибавил громкость, словно показывая, что тема ему неприятна.
Оль, мы уже говорили об этом. Не раз.
То были общие разговоры. А теперь это случилось.
Что изменилось? Я объяснял: сюда мы её взять не можем. Нет условий.
Я медленно села напротив.
Артём, у нас четыре комнаты.
Да, но две из них на ремонт. Я и кабинет хотел, ты гардеробную. Где я её поселю, в коридоре?
Одну оставим для мамы, ремонт подождёт.
Ремонт не подождёт. Я договорился с бригадой. Всё оплачено. Ты же знаешь.
Речь идёт о больной женщине. О моей матери.
Оля он наконец посмотрел на меня, прямо. Я сочувствую, правда. Но это значит: в доме чужой пожилой человек, с болезнью, с памперсами, нарушенной речью. Я не готов. Могу же я честно об этом сказать?
Она не чужой человек. Это моя мама.
Для меня практически чужой. Мы виделись раза четыре за десять лет. Она и общаться не стремилась.
Потому что ты…
Не начинай. Я о реальности. Мне нужен покой дома, а не больница. У меня работа, проекты, тут тоже мой дом.
Молчание. За окном город жил своей ночной, безразличной жизнью.
Можно нанять сиделку, туда, в Воронеж. Деньги есть.
Нанимай.
Но я буду ездить. Часто.
Сколько угодно.
Ты понимаешь, мне придётся быть там постоянно. Это три часа на машине.
Понимаю. Никто тебя не держит.
Из-за этой простой фразы у меня всё внутри сдвинулось, не как удар, а как сдвигается земля, когда перестаёшь верить в твёрдую почву.
Я вернулась в спальню. Пролежала до двух ночи, глядя в потолок.
Наутро я одна поехала в Воронеж.
Районная больница встретила запахом хлорки и дешёвой краски. Мама Валентина Павловна лежала у окна в палате на шесть человек, правая сторона лица опущена, рука безвольно на одеяле. На меня смотрит, узнать по глазам можно.
Мам, я здесь. Всё в порядке.
Промямлила что-то невнятное, слова не даются.
Не надо говорить. Я тут, не уйду.
Врач женщина лет пятидесяти, уставшая объяснила сухо: тяжёлый ишемический инсульт, паралич, речь нарушена. Прогноз осторожный. Нужно полгода ухода как минимум: гимнастика, логопед, наблюдение. Одна жить не сможет.
Я одна дочь? Да, одна.
Она знала, как бывает.
Весь день я была с мамой: кормила кашей с ложки, болтала про глупости, чтобы она слушала хоть что-то живое. Она смотрела, понимала, хоть и не могла почти отвечать.
Вечером позвонила Артёму.
Как там? сухо спросил он.
Плохо. Паралич правой стороны, речи почти нет. Одна не сможет.
Пауза.
Понял.
Артём, я остаюсь здесь.
На сколько?
Пока не знаю. Пока надо. Не могу уехать.
Голос стал напряжённее.
Работа твоя? Жизнь тут?
Что-то возьму удалённо. Мама не может одна.
Ты ж про сиделку говорила.
Сиделка не дочь. Ты знаешь это.
Пауза.
Ты же понимаешь, что это надолго?
Понимаю.
И готова жить там, в её доме?
Готова.
Он молчал куда дольше.
Хорошо, произнёс наконец, ровно, без эмоций.
Я убрала телефон, вышла на пустую улицу, где лампы через одну и пахнет дымком. С тротуара шла старушка с авоськой. Где-то топили печку.
Дом мамы стоял на Садовой почти на окраине, деревянный, потемневший, с покосившимся крыльцом и старыми наличниками. Я всегда носила при себе ключ, хоть редко им пользовалась.
Внутри было холодно. Мама двое суток не топила. Нашла дрова, с трудом растопила печь, раз пять потухло. Помнила руки, но неуверенно: жила тут до восемнадцати, теперь будто заново учусь быту.
Прошла по дому: крохотная кухня с треснувшей плиткой, узкий коридор, две комнаты, одна мамина кровать, в другой диван, на котором в детстве лежала сама. Всё чисто, скромно, но бедно: стены с чёрно-белыми фото, простыми вещами. Тишина и порядок, потому что вещь тут не теряют.
Написала Артёму: «Я остаюсь тут жить. Приеду только за вещами».
Ответ спустя двадцать минут: «Понял. Как скажешь».
Вот и весь разговор. Вот и брак тоже.
Первые дни слились в одну круговерть: утром в больницу, вечером домой. Научилась переворачивать, делать пассивную гимнастику, кормить, разговаривать бодро, не показывая усталости. Смотрела, как мама, бывшая учительница математики, мучительно учится говорить простые вещи заново.
Оля, как-то раз произнесла она утром, на второй неделе, очень чётко. Оля. Домой иди.
Я дома, мам.
Нет. Туда. К мужу.
Мам, не надо…
Артём… он не рад?
Поправила одеяло, не отвечая.
Она смотрела внимательно, и в этом взгляде было понимание всего.
Выписали через три с половиной недели. Домой с таблетками, списком упражнений, направлением к логопеду. Перевезла её на Садовую. Занести помог сосед, молодой паренёк. Уложила в постель, растопила печь, сварила суп.
Тут началась новая жизнь.
Уход за лежачим это не сказки. Каждые два часа переворачивать, ночные горшки, простыни, гимнастика каждое утро, кормить медленно, таблетки строго по часам. Логопед, Светлана Ивановна, приходила трижды в неделю. Мама занималась упорно, не сдавалась.
Я работала дистанционно: бухгалтером в небольшой фирме. Начальник понял, уменьшил нагрузку. Денег меньше. Артём иногда присылал что-то на карту, немного, да и не спрашивала я.
Почти не звонили друг другу.
В ноябре, в серое утро, когда я чинила ступеньку на крыльце, подошёл мужчина из соседнего дома.
Видела его раньше крепкий, невысокий, лет пятьдесят пять. Простое доброе лицо.
Неправильно держите, сказал он. Вот так нужно гвоздь под наклоном.
Я посмотрела на него.
Николай, представился. С того дома через улицу. Вы дочка Валентины Павловны?
Да. Ольга.
Как она?
Лучше, понемногу.
Подошёл, взял молоток, за пять минут сделал дело, с которым я два раза ошиблась.
Если что по дому нужно говорите. Я рядом.
Спасибо… Неудобно беспокоить.
Глупости. Он отмахнулся легко. Вашу маму со школы знаю. Она моей матери помогала когда-то. Я это помню.
И ушёл.
Я смотрела ему вслед и впервые подумала, что слово «неудобно» уже не так смущает. Больно другое что сидела в большой квартире в центре, а мама лежала одинокой на старой кровати.
Ноябрь был холодным, печка чадила. Однажды дым наполнил комнату, я в панике выбежала за помощью.
Николая вечером позвала, извиняясь. Он спокойно залез на крышу, нашёл засор в трубе, всё прочистил. Денег не взял, даже слушать не стал.
Чаю хотите? спросила я.
Если не занятие с радостью.
Пили чай. Мама спала в комнате. Слышно было, как за окном ветер клонит яблоню.
Вы давно тут живёте?
Всю жизнь. Пять лет только в Питере работал, на заводе. Потом назад.
Почему?
Пожал плечами.
Тут своё. А там не твоё. Кому-то хорошо, а мне нет.
Я глядела в чашку. А ведь двадцать лет мечтала уехать из провинции, хотела другой жизни. А теперь… сейчас не хочу.
Сейчас приехали это главное.
В декабре мама стала садиться в постели. Это была победа. Логопед радовалась, хвалила, и мама улыбалась левой стороной рта.
Речь возвращалась тяжело, слова терялись, но простое общение стало возможным.
Ты похудела, сказала как-то.
Да нет, мам.
Похудела. Артём звонит?
Иногда.
Приедет?
Не знаю.
Задумалась, потом тихо:
Не приедет.
И не приедет не с обидой, просто знает.
Он и правда не приехал. Звонил раз в неделю, спрашивал «как дела», слушал и заканчивал разговор.
В январе приехала подруга, Катя. С приветом, тортом и желанием помочь. Но разговор не получился.
Оль, а это не слишком? катала она. Ты себя угробишь тут.
А что я должна?
Нанять сиделку, или дом престарелых, нормальный платный.
Мама всегда этого боялась.
Она ж не понимает, как тебе тяжело.
Она всё понимает, Катя. У неё с головой порядок.
Подруга вздохнула.
А Артём же не едет?
Нет.
Ты и дальше вот так?
Не знаю.
Ты умная, а мужика терять ради этого нельзя. Квартира, положение
Я посмотрела внимательно.
Катя, мама лежала одна на полу целый день.
Я понимаю
Нет, ты не понимаешь. Не надо мне говорить о «кормильце».
Катя уехала немного обиженной. Через переписку помирились, но что-то изменилось.
Ровесницы-соседки стали относиться ко мне иначе без жалости, скорее с уважением. Мария Андреевна то огурцов принесёт, то свежий пирог с капустой, просто молча на пороге оставляет. Зинаида Дмитриевна зашла два часа посидеть с мамой, пока я в аптеку бегала: «Поболтаем, почти ровесницы», сказала.
А вот мои одноклассницы, кого я знала по городу, смотрели иначе с любопытством и чем-то едким.
Живём, отвечала я кратко, не вдаваясь.
Николай помогал с забором, с дровами, с печкой. Даже когда я простудилась, пару дней он заходил, поддерживал, топил, приносил еду, сменил маме бельё. Не делал из этого ни подвиг, ни одолжение.
Как вас отблагодарить, Николай?
Мы ж соседи.
Бывают разные соседи.
Бывают, кивнул он.
У вас семья?
Была жена, умерла восемь лет назад. Дочь в Москве, редко звонит. Живу один, привык.
Не скучно?
Скучно по-всякому бывает. Когда руки заняты не до скуки.
Я думала об Артёме в его квартире с новым ремонтом: а ему там скучно?
Позвонила вечером.
Артём, нам надо поговорить.
Что случилось?
Нет, просто давно не говорили.
Пауза.
Говори.
Как у тебя?
Нормально. Ремонт заканчиваю. Один проект интересный. Ты когда вернёшься?
Я думаю… не вернусь.
Пауза длинная.
Совсем?
Совсем.
Он не орал, не возмущался. Спросил только:
Это из-за мамы или меня?
Думала несколько секунд.
Наверное, из-за себя.
Понятно Развод?
Да.
Хорошо. Пусть будет развод.
Вот и всё ровно, как про ремонт или расчёты.
Весной мама начала ходить. Сначала ходунки, потом к кухне, потом к крыльцу. Это было медленно, через злость и слёзы, но она шла.
Светлана Ивановна радовалась, хвалила: «Мотивация! Есть ради кого стараться. Это пол-лечения».
Я не знала, я ли причина или мамин упрямый характер. Но думать об этом было легче.
Май, вечер тёплый, мы с Николаем на скамейке возле ворот. Мама уже ложилась сама, у меня оставался час до ухода.
Вы не планируете уезжать? спросил он.
Нет. Думала, но не хочу. Странно. Двадцать лет мечтала о городе а сейчас не хочу.
Не странно, сказал Николай. Просто люди долго ищут, где им по-настоящему хорошо.
Здесь не всегда легко.
Легко и хорошо не одно и то же. Хорошо это когда правильно.
Смотрела на него сбоку: человек рабочий, простое лицо, морщины у глаз, говорит мало, но прямо.
Николай, вы знаете, что я с мужем разводилась?
Слышал. Деревня маленькая.
Осуждаете?
За что? Семья это когда вместе. А если каждый по-своему та ещё семья
Ответ не требовался.
Развелись спокойно через юриста. Квартиру Артём оставил себе, предложил деньги я взяла их молча. Надо было ремонтировать дом: полы, крышу, проводка.
Летом Николай позвал знакомых, вдвоём за три выходных перестелили полы, починили крышу. Деньги только за материал.
Почему? прямо спросила я.
Соседи.
Нет, не только.
Он посмотрел на меня.
Да. Не только.
Мама наблюдала из окна. Лицо не полностью выровнялось, речь процентов на семьдесят, но врач говорила результат очень хороший. Каждый вечер выходила на крыльцо.
Однажды сказала: Хороший человек.
Да, мам.
Видишь это?
Вижу.
Кивнула и больше не спрашивала.
В июле позвонил Артём, впервые за два месяца после развода.
Как вы там? спросил тихо, по-человечески.
Хорошо. Мама уже ходит, ремонт закончили.
Рад слышать. Пауза. Я много думал… осенью, наверное, не так поступил.
Я не стала утешать, не стала говорить «ничего страшного».
Наверное.
Ты злишься?
Нет. Уже давно нет.
Ты счастлива там?
Я взглянула в окно: мама на кресле, читает, следит за садом. Яблони в этом году цвели поздно, завязались зелёные яблоки, на заборе скворец.
Не знаю, правильное ли это слово. Но мне здесь хорошо.
Понятно, ответил Артём. Серьёзно, с пониманием.
Попрощались спокойно.
Я вышла на крыльцо.
Мам, чаю?
Давай.
В кухне поставила чайник. Старый, с трещиной на ручке. Герань на окне, той же бордовой, что мама выращивала тридцать лет. Лето, пахло скошенной травой, деревом и солнцем.
Около половины шестого постучал Николай.
Валентина Павловна, вот первая малина поспела, занёс!
Спасибо, Коля. Заходи! крикнула мама.
Я слышала их голоса за стеной, их неспешный разговор, и остановилась на секунду, держа три чашки. Было что-то важное в этой маленькой кухне, голосах, запахе герани, в том, что где-то в городе сидит человек, выбравший красивую квартиру и чужую жизнь.
А я выбрала свою. Или каждый день немного выбираю.
Вышла с чаем.
Николай, оставайтесь на чай.
Спасибо, не откажусь.
Мама посмотрела на меня, левый уголок рта чуть поднялся её настоящая, хоть и неполная улыбка.
Садитесь, сказала мама. Оба садитесь.
Мы сели.
Солнце уходило за крыши, длинные тени ползли через двор, скворец на заборе перепевал чужие мотивы. Ягоды в миске были тёплые, пахли июльским вечером.
И ничего больше не требовалось говорить.
