Две недели Муся шипит и царапается, не подпуская хозяйку к старому дивану в квартире на окраине Киева. Валентина почти решается отдать кошку. Но когда сосед помогает отодвинуть мебель, за ней обнаруживается то, что объясняет всё.
Муся никогда не была злой. Но к старому дивану в большой комнате она не подпускает никого, и Валентина уже вторую неделю не понимает почему.
Начинается с мелочи. Утро, кухня, запах заварки и подгоревшего хлеба. Валя допивает чай, вытирает руки о фартук с подсолнухами и идёт протирать мебель. Тянется к подлокотнику.
Кошка выгибает спину и шипит так, что Валя отпрядывает и задевает локтем торшер. За три года вместе они пережили многое: и мурлыканье по утрам, и требовательный вой перед кормёжкой, и обиженное молчание после ветеринара. А вот шипение она слышит впервые.
Потом кошка заметно полнеет. Бока округляются, походка становится тяжёлой и осторожной. Валя решает: перекормила. Урезает порцию, пересыпав лишнее обратно в пакет с шуршащей фольгой. Не помогает. Муся начинает таскать куски из миски куда-то за диван, и однажды Валя находит за ножкой засохший кусок курицы, облепленный пылью.
Пахнет в углу странно: кисловатым, тёплым, живым. Валя опускается на колени, пытается заглянуть в щель между стеной и спинкой. Муся метается наперерез, без звука, без предупреждения. Встаёт перед щелью и уставляется жёлтыми глазами так, будто за её спиной лежит самое дорогое на свете.
На тыльной стороне ладони остаются две тонкие царапины.
Дочь звонит вечером, как обычно, на бегу.
— Мам, ну что там с кошкой?
— Шипит. Руку расцарапала. К дивану близко не подойти.
Света вздыхает. В трубке стучат каблуки по асфальту, гудит клаксон, шуршит пакет из магазина.
— Я же говорила. Отдай её, пока лицо не порвала. Есть группы в интернете, быстро пристраивают.
Валя молчит. Пальцы сжимают край скатерти так, что ткань собирается в гармошку.
— Мам? Слышишь?
— Слышу.
— Тебе не надо это всё. Одна, с кошкой этой… Приезжай лучше ко мне.
Телефон она кладёт на стол. В коридоре Муся сидит у порога большой комнаты, хвост обёрнут вокруг передних лап, спина прямая. Как часовой. И ни разу за эти две недели она не уходит оттуда надолго: даже ест быстрее обычного, будто торопится вернуться.
После разговора Валя открывает телефон и набирает в поиске то, что сказала дочь. Группы находятся сразу. Фотографии котов, подписи: «ласковый», «к лотку приучен», «ищет дом». Листает минуту. Потом откладывает телефон экраном вниз, и в горле пересыхает.
Перед сном она подходит к комнате. Муся лежит у дивана и вылизывает лапу, медленно, тщательно, будто готовится к чему-то важному. Валя садится на пороге.
— Муська. Ну что ты там прячешь?
Кошка поднимает голову, мигает и продолжает вылизываться.
Ночью Валя не спит. За стенкой шуршит, затихает и начинается снова. Один раз сквозь тишину проскальзывает тонкий звук, похожий на писк. Валя замирает, прислушивается. Не повторяется.
Она встаёт и идёт к двери босиком. Пол ледяной, из-под плинтуса тянет декабрём. Фонарь за окном бросает через тюль жёлтые полосы, и в этом неровном свете Валя видит: Муся лежит не на подстилке. Прижалась боком к стене, у самого дивана. Живот мерно вздымается и опадает.
Кошка не шипит. Лежит и смотрит на Валю через полосу фонарного света.
Валентина возвращается в спальню. На тумбочке стоит фотография мужа в рамке из ракушек, привезённых когда-то с моря. Виктор улыбается. И Валя думает: он бы не стал отдавать кошку. Он бы сначала отодвинул диван.
Утром она набирает Геннадия Палыча с нижнего этажа. У соседа такие руки, что и шкаф поднять, и кран починить. Лишних вопросов он не задаёт.
— Диван? — переспрашивает. — Куда двигать?
— От стены. Мне нужно посмотреть, что за ним.
Приходит через десять минут, в клетчатой рубашке и тапках на босу ногу. За ним заглядывает жена Тамара, не удерживается.
Муся при виде чужих забивается под кухонный стол. Валя замечает: кошка не бежит в большую комнату, как делает всегда. Остаётся на кухне. Зрачки расширяются так, что жёлтого в глазах почти не остаётся, и лапы мелко переступают по холодной плитке.
Геннадий Палыч берётся за один край. Валя за другой. Ножки скрипят по паркету, тягуче и резко, и звук заполняет квартиру до потолка. Диван идёт тяжело, старый, набухший от времени. Пыль поднимается столбом и кружится в полосе утреннего солнца.
Тамара ахает первой.
В углу, на старом шерстяном шарфе, который Валя потеряла ещё в октябре, лежат котята. Четверо. Крошечные, слепые, с прижатыми ушками и розовыми подушечками лап, такими мягкими, что поместились бы на ногте. Они шевелятся, открывая беззубые рты, и от них идёт запах молока, тёплый и густой. У Вали перехватывает горло.
Она опускается на колени прямо на пыльный паркет. Руки дрожат. Протягивает пальцы к рыжему котёнку с белой звёздочкой на лбу, и он тычется мордой в её ладонь. Ладонь холодная, а котёнок как маленькая печка.
— Вот тебе и злая кошка, — выдыхает Геннадий Палыч, присев на корточки рядом.
Тамара оборачивается к кухне. Муся стоит в дверном проёме и не двигается. Смотрит не на людей. На котят.
Тогда Валя понимает всё разом. Шипение и еду за диваном, располневший живот и бессонные ночи у стены, когда казалось, что кошка просто «с характером». И шарф. Тот самый шерстяной шарф из прихожей, которым Валя укутывает колени по вечерам. Муся утащила его сама, расстелила в углу и устроила гнездо.
Кошка подходит медленно, на мягких лапах. Обнюхивает руку Вали, тычется носом в пальцы. И ложится рядом с котятами, придвигая их к себе по одному.
Тамара тихо выходит и возвращается с блюдцем тёплой воды. Ставит на пол, не сказав ни слова. Геннадий Палыч выпрямляется, смотрит на Валю сверху вниз и тоже молчит. Говорить нечего, всё уже лежит на шарфе.
Вечером Света звонит снова.
— Ну что, мам? Подумала насчёт кошки?
— Подумала, — говорит Валя. Голос другой, ровный и тёплый, как тот шарф, что нашёлся в самом неожиданном месте. — Их теперь пятеро.
В трубке повисает молчание. Потом дочь смеётся, коротко и растерянно, и Валя впервые за две недели улыбается.
А Муся лежит на шарфе, и четверо слепых котят ищут её носами в темноте, тыкаясь в тёплый бок. Она не мурлычет. Дышит ровно и глубоко.
Этого достаточно.
Валя закрывает дверь в большую комнату, но не до конца. Оставляет щель.
Мусе же нужно выходить.
