Тарелки с холодной гречкой и котлетами всё ещё стояли на дубовом столе в гостиной. Я, Марина Николаевна Волкова, смотрела на них рассеянно, не различая форм только видела, как стрелки старых кухонных часов, будто нарочно, тянутся вперёд, играя с моим терпением. Было уже 22:47.
Костя, Константин Сергеевич, клялся, что придёт к девяти. Всегда одно и то же…
Телефон хранил предательскую тишину.
Я не злилась. Как-то вдруг вся злость внутри исчезла, обратившись в чужую, замёрзшую усталость, от которой не спасает ни тёплый шерстяной плед, ни лампочка под абажуром.
Когда давно миновало половину двенадцатого, в замке тихо щёлкнул ключ.
Я не повернула головы. Сидела на диване под пледом и смотрела куда-то мимо, в угол комнаты.
Здравствуй, Мариш, прости меня… на работе задержался, сказал Костя, подходя ближе: в его голосе звенела выдуманная бодрость, которую он всегда наигрывал, когда врал.
Он склонился, будто хотел поцеловать меня в щёку, но я инстинктивно отпрянула. Он это заметил пусть и не подал виду.
Что случилось? спросил, разматывая старый шарф.
Ты помнишь, какой сегодня день? голос у меня был глухой, будто издали.
Он замер на секунду, моргая.
Среда… А что?
Сегодня день рождения моей мамы. Мы договаривались поехать к ней с тортом. Ты обещал, Костя.
Лицо его сразу изменилось: лёгкая улыбка, которой он пытался спастись, тут же исчезла, уступая растерянности и чувству вины.
Боже, Маришенька, вылетело из головы. Извини, пожалуйста. Эта работа завал полный. Я завтра позвоню твоей маме.
Он ушёл хлопотать на кухне. Я слышала знакомую возню у холодильника, звон ложек, стук кастрюль. Костя всегда скрывался за кухонными делами, будто в этом шуме проще укрыться от неприятных разговоров.
Сегодня я решила не щадить его. Подошла к двери кухни.
Костя, скажи только честно: с кем именно ты сегодня «завалился» на работе почти до полуночи?
Он обернулся. Молоко чуть не выскользнуло из его руки.
С ребятами из отдела. Мы новый проект запускаем. Сроки поджимают, всё валится на голову. Ты ведь знаешь, как бывает.
Знаю, кивнула я, и ещё знаю, что около трёх дня ты говорил по телефону: «Лен, всё понимаю, но должен это исправить».
Лена Его бывшая жена. Этот призрак уже три года жил между нами. Призрак с тяжёлым взглядом и холодной обидой, который невозможно согреть даже сотней ужинов.
Костя побледнел.
Ты специально слушала?
Не пришлось, ты слишком громко разговаривал в ванной. Было несложно всё услышать.
Он опустил бутылку молока на стол, тяжело опустился на табурет.
Это вовсе не то, о чём ты думаешь.
А о чём тогда мне думать? в голосе у меня вдруг прорезались эмоции. Что ты уже сколько месяцев как на иголках? Вечно исчезаешь по вечерам. Смотришь на меня так, будто не замечаешь Ты её вернуть пытаешься? Скажи прямо, Костя, я выслушаю.
Потупив голову, Костя смотрел на ладони крепкие руки, способные разобрать движок или построить дачную баню, но почему-то неспособные удержать ни одного счастья.
Нет, к ней возвращаться не собираюсь, ответил он глухо.
Тогда что? Ты спишь с ней снова?
Нет! его глаза вдруг наполнились искренней болью, и я на миг усомнилась в своей жестокости. Мариш, нет ничего подобного, честно.
Тогда что? Что ты там «исправляешь»? я почти кричала. Ты её долги выплачиваешь? Решать её проблемы берёшься? Только не жизнь свою строишь, а чужую
Костя молчал.
Я выдохнула и сказала всё, что копилось во мне месяцами:
Уходи, Костя. Если тебе она так нужна иди к Лене или к кому угодно ещё. Исправляй, что хочешь, только оставь меня. Я так больше не могу. Да и не хочу.
Я шагнула к выходу, но Костя перехватил меня, преградив проход:
Нет мне куда идти, Марин. Нет у меня ни Лены, ни какой другой. Я сам не понимаю, что со мной… Просто я хочу всё наладить!
Он отвернулся, словно задыхается от собственной беспомощности.
Говори не загадками, сказала я почти шёпотом.
Спрашиваешь, что исправляю? Себя! сорвался он вдруг. Вернее, пытаюсь исправить, да не выходит. Ты ведь не она. Ты гораздо терпимее, добрее, верила в меня даже тогда, когда я уже сам перестал. И с тобой всё должно было получиться, а я должен был измениться, стать «правильным»… Только всё равно рушу всё вокруг. Забываю, где должен быть рядом. Ухожу в работу, молчу, прячусь. И вижу, как у тебя в глазах тускнеет свет почти так же, как когда-то у неё.
Я молчала, а он, опустив голову, еле слышно добавил:
Боишься, что опять всё так будет? Я тоже боюсь. Я других женщин не ищу. Боюсь, что снова всё испорчу, опять кого-то доведу до слёз, до полного отчаяния Я не умею быть мужем. Не умею жить бок о бок без ссор, без истерик. Всегда как по лезвию иду, и сам не знаю, когда оступлюсь. А ты ты тоже, как будто угасаешь рядом со мной.
Он посмотрел на меня. На этот раз взгляд у Кости был отчаянный, честный до боли:
Это не в тебе дело. Это всё во мне, Марин…
Я вдруг очень ясно поняла: Костя не был с другой женщиной. Он предал меня своим страхом, своей вечной тревогой. Он, по сути, не плохой человек, просто страшно потерявшийся в себе, не нашедший путь.
И что теперь? ровно спросила я. Ты всё осознал, и что теперь?
Я не знаю, честно сказал он.
Значит, разберись с собой, ответила я. Иди к психологу, хоть к батюшке, хоть книги читай сутками, хоть по лесу ходи и думай делай что угодно, но перестань искать кнопку, чтобы всё вернуть назад. Кнопок никаких не бывает. Только работа над собой. Делай её. Сам.
Без меня.
Я обошла его, в коридоре накинула плащ, натянула платок на голову.
***
Дверь с тяжёлым скрипом захлопнулась. В квартире Костя остался один на один с тишиной, которую разбавлял только редкий стук дождя о подоконник. Он подошёл к окну и увидел, как силуэт мой растворяется в ночной сырости и темноте. В груди у Кости разлилось глухое, острое чувство невозвратимости. Всё, что он растерял, осталось теперь с ним.
Его пустота больше не была фантомом она жила здесь, в затхлом запахе остывшего ужина, в забытых словах, и в его руках, которые так и не смогли удержать самое важное.
Вместо того чтобы бежать за мной, Костя достал с буфета бутылку коньяка…
