Дорогой дневник,
Костя, ты в своём уме? Думаешь, я за деньги тебя к себе живёшь приглашаю? Жалко меня, вот и всё.
Эти слова услышал я от медсестры Людмилы Аркадиевны, когда она, с шприцем, готовилась ввести очередную инъекцию. Я сидел в инвалидном кресле, уставившись в пыльное окно палаты. Окно выходило во внутренний двор больницы в Харькове, где стоял уютный сквер с лавками и цветниками, но почти не было людей.
Зима уже вступила в свои права, и пациенты редко покидали палаты. Я лежал один. Неделю назад выписали моего соседа Юрия Тимофеева, и с того момента в моём сердце стало пусто. Юрий был общительный паренёк, любил рассказывать бесконечные истории, как настоящий актёр. Он учился на третьем курсе театрального факультета и всегда мог поднять настроение. В его кабинете почти каждый день приходила мать, приносящая ароматный хлеб, фрукты и сладости, которыми Юрий щедро делился со мной.
С Юрием ушёл и домашний уют. Я почувствовал себя более одиноким, чем когдалибо.
В палату вошла Людмила Аркадиевна старушка с вечным хмурым выражением, будто постоянно чегото недоволенa. За два месяца её я ни разу не видел улыбающейся. Голос её был резок, груб, как шипящий котел.
Ну, чего сидишь? На ложе! крикнула она, показывая шприц, наполненный лекарством.
Я тяжело вздохнул, откинулся и попытался улечься. Медсестра помогла мне принять горизонтальное положение и, будто в танце, перекинула меня животом вниз.
Сними штаны, отдавала приказ. Я подчинился, но ничего не почувствовал. Инъекцию она делала мастером, и я тихо благодарил её в уме.
«Сколько ей лет? думал я, глядя на её морщинистое лицо, пока она ищет вену в моей худой руке. Наверное, уже пенсионерка. Пенсия маленькая, поэтому злая».
Когда она наконец ввела тонкую иглу в бледноголубую вену, я лишь слегка скривился.
Всё, закончили. Лекарь сегодня был? спросила она, готовясь уйти.
Нет, ещё нет, ответил я, качая головой. Может, позже зайдёт
Не сиди у окна продует, сухо как сухой хлеб, сказала Людмила и вышла.
Я хотел возразить, но в её грубых словах сквозила забота, хоть и в странной форме.
Я сирота. Родители погибли, когда мне было четыре. В нашем сельском доме произошёл страшный пожар, и я единственный, кому удалось выжить. Ожоги на плече и запястье напоминали мне о той ночи, когда мать, бросая меня в окно, спасла свою жизнь, а сам упал в сугробы под падающим потолком. С тех пор я живу в детском доме, а родственников у меня почти нет.
От матери унаследовал мягкий, мечтательный характер и яркозеленые глаза, от отца высокий рост, быстрый шаг и талант к математике. Воспоминания о родителях приходят редкими вспышками: праздник в деревне, яркий флаг, летний ветерок на плечах отца. Я тоже помню большого рыжего кота, которого звали Барсик. Всё остальное сгорело в пожаре, включая семейный альбом.
Никто меня не навещал в больнице. Когда мне исполнилось восемнадцать, государство выделило мне большую светлую комнату в общежитии на четвертом этаже в Киеве. Жить одному я любил, но иногда охватывала тоска, что заставляла плакать. Со временем я привык к одиночеству и нашёл в нём свои плюсы.
Но детский дом иногда напоминал о себе: глядя на играющих детей с родителями на площадках, в супермаркетах и на улицах, я ощущал горечь и пустоту.
После школы хотел попасть в университет, но не набрал нужных баллов, поэтому поступил в техникум. Специальность мне понравилась, но с одногруппниками у меня не сложились отношения я тихий и замкнутый, им было сложно со мной говорить. Я предпочитал книги и научные журналы шумным студенческим развлечениям и видеоиграм.
С девушками тоже не везло: мои скромные манеры не помогали в конкуренции с более решительными и болтливыми парнями. К тому же мне было восемнадцать с половиной, но выглядело я не старше шестнадцати. Я стал «белой вороной» в группе, но это меня не смущало.
Два месяца назад, опаздывая на занятия, я поскользнулся на обмёрзшем тротуаре в подземном переходе и сломал обе ноги. Переломы долго и больно заживали, но за последние недели стало лучше. Я надеялся скоро выписаться, однако в доме, где я жил, нет лифта и пандусов, а в инвалидном кресле я ещё долго останусь.
После обеда к палате вошёл травматолог Роман Абрамович. Оглядев мои ноги и рентген, он сказал:
Костя, рад сообщить: ваши переломы начинают срастаться. Через пару недель вы сможете встать на костыли. Лежать здесь больше нет смысла, лечитесь амбулаторно в поликлинике. Через час вам выдадут выписку, и вы будете вольны. Кто вас встретит?
Я кивнул.
Прекрасно. Позову Людмилу, она поможет собрать вещи. Будьте здоровы, Костя, и постарайтесь реже к нам приходить.
Постараюсь. пробормотал я.
Врач подмигнул и вышел. Я ещё раз задумался, как дальше жить, когда меня прервала Людмила Аркадиевна:
Что сидишь? Выписывают же, подала мне рюкзак, лежавший под кроватью, собирайся. Нина Петровна скоро заменит постельное бельё.
Я положил в рюкзак свои вещи и заметил, как внимательно медсестра смотрит на меня.
Ты чегото врачу сказал неправду? спросила она, слегка наклонив голову.
О чём вы? удивлённо ответил я.
Не вешай себя вешалкой, Костя. Я знаю, что к тебе никто не придёт. Как ты доберёшься домой?
Както доберусь, пробурчал я.
Тебе ещё полумесяца не пройти ногами. Как жить будешь?
Разберусь, я не ребёнок.
Людмила села рядом, посмотрела в глаза и мягко сказала:
Костя, может, это не моя обязанность, но с такими травмами тебе нужна помощь. Сам не справишься. Не обижайся, говорю правду.
Я справлюсь сам.
Не справишься. Я уже не первый год в медицине. Что ты споришь, как ребёнок? её тон становился резче.
И что мне от вас?
Что пока ты в меня живёшь. Я живу далеко за городом, но у меня есть свободная комната. Как только встанешь, сможешь вернуться домой. Я вдова, детей нет, а муж давно умер.
Я ошарашенно посмотрел на неё. Жить у неё? Это были чужие люди, а я давно уже перестал надеяться на когото, кроме самого себя.
Почему молчишь? спросила Людмила, нахмурившись.
Както неудобно пробормотал я.
Хватит выпендриваться, Костя. Неприятно сидеть в инвалидном кресле в доме без лифта и пандуса, голоcно отрезала она, так что, поедешь ко мне?
Я колебался. С одной стороны, жить у незнакомой женщины было бы неудобно, с другой я всё ещё не мог ходить, а Людмила казалась не такой уж чужой.
Я вспомнил, как она постоянно напоминала мне: «Тюфтелька сегодня», «Окно закрой, холодно», «Съешь сыр, в нём кальций», всё это звенело в моей палате. Оказалось, что именно она была единственной, кто хотел помочь.
Я согласен, наконец сказал я, только денег нет Стипендия ещё не пришла.
Людмила, удивлённо посмотрев на меня, снова нахмурилась и, с ноткой обиды, произнесла:
Костя, ты в своём уме? Думаешь, я за деньги тебя к себе живёшь приглашаю? Жалко меня, вот и всё.
Я просто думал начал я, но замялся, извиняясь: «Извините, не хотел вас обидеть».
Я не обижаюсь. Поедем в сестринку, посидишь там, отдалась медсестра, скоро моя смена закончится, поедем.
Людмила жила в маленьком аккуратном домике с узкими окнами. Внутри было две небольшие уютные комнаты, в одной из которых я и обосновался. Поначалу я сильно стеснялся, почти не выходил из комнаты, бо́лся мешать хозяйке.
Тогда она прямо сказала:
Хватит стесняться. Если чтонибудь нужно, проси, ты не гость.
Мне действительно понравилось здесь: снежные сугробы за окном, треск дров в печи, запах домашней еды всё напоминало мне собственный дом и далёкое счастливое детство.
Прошли дни. Инвалидный кресло осталось в прошлом, а теперь у меня были костыли. Настало время возвращаться в город.
После очередного визита в поликлинику я шёл рядом с Людмилой, обсуждая планы:
Нужно сдать экзамены, зачетные. Сколько времени потеряно, просто кошмар. Не хочется учиться дальше.
Возьми, сказала она, твой техникум не исчезнет. Начни бегать, как только врач сказал уменьшить нагрузку на ноги!
За последние недели мы сблизились, и я всё чаще ловил себя на мысли, что не хочу покидать этот уютный дом и добрую женщину, ставшую для меня второй мамой. Признаться в этом было тяжело даже себе.
На следующий день я собирал вещи. В поисках зарядки для телефона обернулся и увидел её у двери, плачущую. Я подошёл и крепко обнял её.
Останешься со мной, Костя? прошептала она сквозь слёзы, как же я без тебя?
И я остался. Через несколько лет Людмила заняла почётное место мамы жениха за столом на моём свадебном торжестве, а через год приняла в родильный дом новорождённую внучку, названную в её честь.
Сегодня, записывая всё это в дневник, я понимаю: жизнь часто бросает нас в холодные больничные коридоры, но именно такие встречи, полные неожиданной заботы, учат нас принимать помощь и давать её другим. Я научился, что гордость не в том, чтобы всё делать в одиночку, а в том, чтобы знать, когда правильно протянуть руку.
**Урок:** не бойтесь открываться миру, ведь в самых тяжёлых моментах может появиться человек, готовый стать вашим спасением.
