Ты снова к ней?
Марина спросила, уже понимая всё заранее. Дмитрий лишь кивнул, опустив взгляд. Схватил свой потертый пуховик, проверил, не забыл ли чего: ключи, мобильник, портмоне с тысячей рублей и какими-то монетками. Всё с ним, можно уходить.
Марина застыла в ожидании, надеялась услышать хоть что-то банальное «прости» или «я скоро». Но Дмитрий просто приоткрыл дверь в прихожей и выскользнул наружу. Замок щёлкнул глухо, словно на прощание извиняясь за хозяина.
Она подошла к окну. На улице мёрзлый свет старых фонарей размывал двор до потусторонних пятен, но силуэт Дмитрия был легко узнаваем он шагал целеустремленно, как будто внутри у него магнит, притягивающий к ней. К Анне. К семилетней Соне, их дочке, которая родилась однажды снежной зимой.
Марина прижала лоб к ледяному стеклу, и город стал казаться далёким, невнятным.
… Она ведь все знала. Чувствовала ещё тогда, когда впервые встретила Дмитрия возле вокзала он был женат, это не было секретом. Паспорт с штампом, однокомнатная квартира где-то на окраине, ребёнок, вечерами звонки или редкие визиты. Он уже не жил с женой, снимал койко-место у какой-то Валентины Павловны в Химках, приезжал исключительно ради дочери.
«Она мне изменила, говорил тогда Дмитрий, затягиваясь сигаретой на морозе. Я всё отпустил, развожусь».
И Марина поверила. Господи, как просто она поверила! Ведь так хотелось верить когда под окнами встречал, когда болтали часами по телефону, когда на углу у гастронома впервые поцеловал, под моросящим дождём. Он смотрел на неё так, будто за окном не осталось ни одной другой женщины в мире.
Потом развод. Их короткая свадьба под аккордеон в тесном ЗАГСе. Новая двушка в спальном районе, ремонты, разговоры на кухне о будущем.
А дальше это всё началось.
Сначала звонки, нервные и суетливые: «Дим, принеси Соне антибиотик, она опять кашляет», «Кран прорвало, вода течёт, что делать?», «Соня всё плачет, требует тебя, приезжай хоть ночью».
И каждый раз Дмитрий бросал всё, летел к ним как угорелый.
Марина пыталась понять: ребёнок святое, дочь не виновата, конечно, отец обязан помогать, участвовать. Потом они пробовали выставить границы с Анной, но бывшая всегда находила, как проникнуть через любые баррикады.
«Не приезжай на выходных, Соня не хочет тебя видеть», «Не звони расстраиваешь её», «Она спрашивает, почему папа её бросил я даже не знаю, что ответить».
Дмитрий ломался; стоило ему отказать через день Соня начинала твердить мамиными словами: «Ты нас не любишь, ты другую тётю выбрал, я тебя видеть не хочу».
Семилетняя девочка не могла сочинить такое сама.
Дмитрий возвращался после этих сцен разбитый, с глазами, как угольки, а потом снова бросался туда, лишь бы дочь не смотрела чужим, ледяным взглядом. И Марина понимала, правда знала.
Но ей было невыносимо тяжело.
Фигура Дмитрия исчезла за углом, а Марина отлипла от окна и стёрла лоб на коже остался след от холодного стекла, словно метка. Квартира казалась бесконечно пустой.
К полуночи раздался знакомый звук ключа, вынырнувшего из ночи в замке.
Марина сидела на кухне, перед ней остывшая чашка чая, в которой плескалась мутная плёнка. Три часа она ждала, прислушиваясь к шагам на лестнице за стеной.
Дмитрий вошёл осторожно, будто опасался разбудить призраков, повесил куртку. Его движения были скрадывающими, словно он надеялся остаться невидимым.
Что случилось на этот раз?
Голос получился ровным, как стекло, Марина сама удивилась ведь три часа репетировала, но к полуночи внутри всё выгорело дотла.
Дмитрий чуть помедлил.
Газовая колонка сломалась у Анны. Чинил.
Марина медленно подняла взгляд он стоял прямо в дверном проёме, смотрел мимо неё в слепое окно.
Ты же не умеешь чинить колонки.
Я вызвал мастера.
И должен был ждать там? Почему нельзя вызвать по телефону?
Дмитрий напрягся, скрестил руки на груди. Противное молчание стало густым, как осенний туман.
Может, ты всё ещё любишь её?
Теперь он посмотрел резко, глаза блеснули злостью.
Мама родная, что же ты говоришь? Всё ради дочери! Соня главное. При чём тут Анна?
Он шагнул ближе, и Марина отодвинулась вместе со стулом.
Ты знала с самого начала, что мне придётся туда ехать, что у меня есть ребёнок. Или теперь будешь устраивать истерику каждый раз, когда я к дочери хожу?
В горле пересохло, Марина пыталась ответить жёстко, гордо, но вместо этого по щеке скатился первый горячий солёный ручеёк.
Я… думала, она подавилась словами, думала, что хотя бы будешь стараться меня любить. Делать вид, притворяться, если не по-настоящему…
Марина, прекрати…
Я устала! сорвалась она на крик, сама испугавшись собственного голоса. Устала быть даже не второй! А третьей: после бывшей, после её капризов, после этих колонок в полночь!
Дмитрий хлопнул по косяку ладонью.
Чего ещё ты хочешь? Чтобы я отказался от дочери? Перестал к ней ездить?
Я просто хочу, чтобы хоть раз выбрал меня! Хоть раз сказал «нет» не мне, а ей! Ане!
Меня выматывают твои истерики!
Он резко схватил куртку.
Куда ты?
Вместо ответа хлопок двери.
Марина осталась среди разбросанных вещей, чай капал с края стола на линолеум, в ушах стоял звон. Она схватила телефон, набрала номер. Гудок, второй, третий «Абонент временно недоступен».
Снова. И снова.
Тишина.
Марина опустилась на стул, прижала телефон к груди. Куда он ушёл? К Анне? Или просто бродит по ночному городу, потерянный, простуженный и злой?
Не знала. От этого становилось только тяжелее.
Ночь текла вязко, как варенье.
Марина сидела на кровати, с телефоном в руках экран то гас, то вспыхивал. Позвонить, подождать гудков, сбросить. Написать: «Где ты?» Потом ещё: «Ответь, пожалуйста». Ещё одно: «Мне страшно». Отправить смотреть, как под каждым одинокая серая галочка не превращается в синий огонёк. То не доставлено, то доставлено, но не прочитано. Какая уже разница?
К четырём утра слёзы кончились внутри только сухая хрусткая пустота. Марина поднялась, включила свет, открыла дверцы шкафа.
Хватит.
Теперь хватит.
Чемодан нашёлся на антресолях, в пыли, с отрывной наклейкой «Москва Воронеж». Упал на кровать; Марина бросала туда вещи, не разбирая, свитера, майки, джинсы всё, что попадалось под руку. Пусть ему все равно теперь и ей можно. Пусть останется один, пусть ищет, пусть звонит и пишет, а она уже не прочитает ни строчки.
Пусть узнает, каково это.
К шести утра Марина стояла на пороге, два чемодана, сумка, куртка застёгнута неровно, ключи в ладони свой нужно снять, положить на тумбочку.
Пальцы дрожали, никак не могли расцепить кольцо, ключ не поддавался, слёзы снова жгли глаза откуда они ещё здесь?
Да чтоб тебя!
Ключи звякнули о плитку, и Марина опустилась на чемодан, обхватила себя руками, разрыдалась громко и некрасиво, как в детстве, когда разбила бабушкину вазу и думала, что теперь всё пропало навсегда.
Она даже не услышала, как открылась дверь.
Марина…
Дмитрий встал перед ней на колени, прямо на холодном кафеле прихожей, на нем запах ночи, пахло московским смогом и чем-то чужим.
Марин, прости меня, пожалуйста.
Она подняла голову, лицо мокрое, как после суматошного сна, чёрные потёки туши, а он осторожно взял её ладони.
Я у мамы был. Всю ночь. Она отчитала меня вправила мозги, как надо.
Марина молчала, смотрела на него, не понимая, верить или нет.
Я подам в суд на Аню. Пусть будет официальный график встреч с Соней, пусть приставы отвечают, как положено. Она больше не сможет дергать меня, настраивать дочь против меня.
Он сжал её ладони крепче.
Я тебя выбираю, Марин. Говорю тебя. Ты моя семья.
В душе что-то слабое дёрнулось, маленький росточек надежды, который всю ночь она пыталась вырвать.
Это правда?
Правда.
Марина зажмурилась. Она поверит. В последний раз. А дальше… хоть сон, хоть явь…
