Лежит Лиза на ледяном полу старой казённой квартиры на окраине Москвы, вокруг затхлый воздух, а за окном вечное шуршание троллейбусов. Вроде бы только что всё было иначе тёплым июньским ветром по подъезду разносился аромат пирогов, соседка улыбалась, и казалось, что жизнь начнёт новый виток, стоит только захотеть.
Но нет, вместо этого посреди кухни, будто туманное видение, возник Эдуард Борисович его круглое лицо походило на луну в окно, а в руках он держал чайник, из которого выливались деньги, звонкие рубли.
Слушай, Лиза, глухо сказала луна-человек, уходи. Уже не за кем ухаживать. Ищи себе другое небо.
Как это уходить? еле прошептала Лиза. Голос будто застыл между ложками и кастрюлями на полу. Ты говорил, что мы вместе навсегда?
Это тебе так приснилось, усмехнулся Эдуард Борисович, и его лысина засверкала как начищенный самовар.
Тридцать два года Лиза кружила по кругу этого города-призрака, слыша упрёки матери и её нескончаемые: «Как ты могла потерять Василия?»
Василий образ с сонливой зарёй: с бутылкой, с несведенными глазами, ускользающий по ночам, шурша пятками по двору. Даже свадьба восьмилетней давности потонула в реке воспоминаний, осталась только свобода, прохладная и тихая, как забытый подоконник.
Денег нет, мать на манер древней купчихи одёргивает каждую копейку, бросая вслед тяжёлое: «Что будешь есть завтра?» а сама роняет шаль, распуская клубки сплетен.
Вот и решила Лиза сорваться в Ярославль город на реке, где, по слухам, даже камни знают секреты удачи.
Ведь у Светки, школьной подруги, всё будто в масле замужем за вдовцом, старше её лет на пятнадцать, зато сутулый и при квартире с убранством.
Подъезжай, Лиза, трещит Светкин голос где-то в углу черепа. В первое время у нас перекантуешься, а дальше посмотрим.
А твой-то, Вадим Петрович-Серебряков, возражать не будет? сомневалась Лиза.
Он у меня под каблуком, засмеялась Светка, и треск её смеха эхом пронёсся по сну.
Да долго задерживаться у подруги Лиза не стала пару недель крутилась, торговала морковкой и репой на рынке, пока не собрала денег.
А потом в этот морозный вир появился новый персонаж странник с портфелем и глазами, как у щуки. Это был Эдуард Борисович: в дорогом пальто, меховой шапке и с цепким взглядом, как у столичного кота, который знает, чего хочет.
Да чего такая хозяйка на базаре мерзнет? произнёс он сипло, пальцами перебирая картошки в ящике.
Лиза только рукой махнула деньги это птицы, их ловить уметь надо.
А, вдруг добавила она игриво, как будто сама себе не верит, есть что получше?
Эдуард Борисович будто соскочил со страниц детективного романа. Женат, кольцо сверкает. Будто не муж вовсе, а загадка.
Смотри, Лиза, прошептал он на ухо, достопочтенность твоя замечена, а не желала бы поухаживать за моей женой, Тамарой Ивановной? Лежит, не говорит. Врачи руками разводят. Гонорар как положено.
Лиза, не раздумывая, кивнула. Приснилось ей, что куда сытнее жить в трехкомнатной квартире, вынося горшки по расписанию, чем стоять под снегом в ожидании жухлого покупателя.
У Тамары Ивановны глаза были как молочный туман, а её мать, Татьяна Григорьевна, вечная нарядница, мужем новым увлечена, за дочерью глаз не держит.
Лиза, как во сне, ухаживала за Тамарой: меняла простыни, кормила с ложечки, стирала шторы небесно-голубого цвета, а всё равно комнаты были пусты и в окнах гуляло эхо.
Светку приглашала на чай, а та смотрела странно: «Рада ли ты, Лизка, что эта женщина страдает?» Стыдно было Лизе, хоть и хотелось ей выйти из нищеты, как из липкой паутины.
Прошло время, и всё сильнее Лиза впадала в этот сон: деньги за работу стали приходить всё реже, зато бюджеты и хозяйство она вела сама, будто уже была хозяйкой этого мира.
С Эдуардом их соединял шёпот стен, тайные взгляды на кухне, где в чайнике плескался гвоздичный чай, а таблицы расходов перестали сходиться.
Когда Тамара Ивановна тихо канула в сон, Лиза плакала не могла придумать, плачет ли она о ней или о себе. Хлопот по похоронам было полно, и их тройка Лиза, Эдуард и Татьяна Григорьевна бродила серым вечереющим двором, неслышно шурша рублями за похоронный стол.
Соседки, наблюдавшие за ритуалом через занавески, кивали одобрительно: работа сделана, женская доля исполнена.
В одну из ночей Лизе приснилось, будто из шкафа вываливается Эдуард Борисович и, держа в руках отрывной календарь, говорит:
Всё, Лиза, неделя тебе, собирай вещи.
Лиза повторила вопрос будто повторяя заклинание: «Зачем?» Но ответа не было, только лунный свет и пустота в зеркале.
У меня невеста, понимаешь? вдруг сообщил Эдуард Борисович так буднично, будто заказывал хлеб.
Выплати, что должен! крикнула Лиза, подброшенная гневом словно в витиеватой сказке. Ты мне сорок тысяч каждый месяц обещал, а дал только два раза. Где мои деньги?
Рассчитывать любишь быстро, презрительно усмехнулся он, лицо стало точно ватная маска.
Отдам миллион и порвём, как две лодки на реке.
В суд пойдёшь? ухмыльнулся Эдуард, доставая из воздуха бумажку без подписи и печати.
Лучше к вашей Татьяне Григорьевне пойду. Её квартира её правила. Узнает про твои дела, пойдёшь ты на мороз, как кот осенний.
Почернело лицо у Эдуарда, но в тот же миг натянул он на себя улыбку-замок.
На четвёртый день Лиза вернулась в сонную квартиру. За столом застыли как куклы Татьяна Григорьевна и Эдуард Борисович лица порозовели, как яблоки на морозе.
Ты, Лиза, и в мыслях себя не держи хозяйкой, сказала Татьяна, обводя комнату взглядом-маникюром. А ты, зятёк, чтобы даже эха твоего в квартире не слышно было.
А ты что тут стоишь? кинула она Лизе, Награды ждёшь?
Лиза вышла, и снег в лицо как соль на рану. На углу рынка уже пахло весной: картошка, семечки, голоса. Где-то на другом конце её сна ждал новый круг казённая комната, пачка старых журналов, пустой чайник и витрина жизни, прилипшая к стеклу вечного холода.
