Неожиданный ответ
Лиза терпеть не могла Серёжу. Все семь лет, что была замужем за его лучшим другом Глебом.
Её бесил звонкий, отрывистый смех Серёжи, его вечно лоснящаяся кожаная куртка. А привычка хлопать Глеба по спине и хохотать: «Глебыч, угадаю жена опять носом крутит?», доводила Лизу до белого каления.
Глеб только махал рукой: «Да он своеобразный, зато душа у него чистая». И тогда Лиза злилась не только на Серёжу, но и на мужа: полагала, что хоть бы для неё вечер не портил такой «чистый человек».
Когда Глеб погиб вышел на ледяную улицу, поскользнулся, упал Серёжа в своей вечной кожанке стоял в дальнем углу кладбища так тихо и не к месту. Глаза его были устремлены куда-то сквозь серое небо, словно он видел иное, что недоступно остальным.
Лиза подумала тогда: «Вот и всё. Не будет больше появляться и слава Богу».
Но он не исчез. Ровно через неделю дух осени вместе с ним постучал в Лизину пустую киевскую квартиру.
Лиз, неловко начал Серёжа, может, помочь чем? Картоху там почистить… или что у тебя?
Не стоит, сказала она сквозь приоткрытую дверь странно ровным, вымерзшим голосом.
Стоит, упрямо отозвался он, и юркнул внутрь, как сквозняк, который не удержишь ни вручную, ни засовом.
Так всё и началось. Всё ломкое вдруг начало ломаться часто; Серёжа приезжал починить розетку или шкаф, и казалось, дом сам ему давал поводы. Он таскал ей огромные авоськи продуктов, как будто затаривал бомбоубежище на случай затяжной блокады. Водил её сына Илюшу на киевские холмы, а тот возвращался после этих прогулок румяный, говорил без остановкиа при Глебе всегда был тише воды ниже травы.
Боль не отпускала Лизу ни на минуту. Была боль острая когда вдруг находился за диваном старый Глебин носок, и тупая когда заваривала чай на двоих из привычки, хотя кружка ему давно не нужна. А ещё была странная боль щемящая, когда этот мерзкий Серёжа расставлял чашки не туда, куда надо, пытаясь накрыть на стол.
Он был как живое отражение погибшего искажал его, напоминал. Лизе его присутствие резало душу, а позже она заметила: пугает ещё больше мысль, что тот может исчезнуть, оставив после себя чистую пустоту.
Подруги шептались: «Лиз, он давно уж тебе глазки строит! Используй момент!» Мать строго кивала: «Хороший мужик, гляди не упусти». А Лиза злилась пуще прежнего казалось, Серёжа отнимает у неё горе и меняет на свою нелепую заботу.
Однажды, когда он вновь притащил здоровенный кулёк картошки («по скидке, не смог пройти мимо!»), Лиза взорвалась:
Серёжа, хватит! Мы справляемся. Я понимаю твои попытки ухаживать…
Но я не хочу, и не могу. Ты друг Глеба и будь им.
Она ждала обиды, объяснений. Но Серёжа только смутился, щеки покраснели, глаза потухли:
Ясно. Прости.
Он ушёл. Только это «нет» оказалось громче любого его присутствия.
Илья спрашивал: «Мам, а где дядя Серёжа? Почему не приходит?» Лиза обняла сына и подумала: «Потому что я дура. Выгнала единственного человека, который ни за чем не пришёл, кроме как отдать».
Через две недели Серёжа снова позвонил в дверь. На часах была ночь. От него пахло осенней сыростью и перебитой алкоголем тоской. Глаза мутные, но упрямые:
Лиз, войду на минутку? Скажу и уйду.
Она пустила.
Серёжа сел на край старой скамеечки в прихожей, не снимая мокрой куртки.
Не должен, начал он хрипло, но если не скажу, с ума сойду. Мне стыдно… Я дурак был, но я… слово дал ему.
Лиза вжалась в стену.
Какое слово? выдохнула она.
Серёжа уставился на неё глазами, полными боли, в которых тревога растворялась, как сахар в чайнике.
Он знал, Лиза. Не точно, но чувствовал. У него в голове была мина аневризма, врачи отмерили ему год, два не дольше. Он тебе не признался не хотел пугать. А мне сказал. За месяц до своего падения.
В голове Лизы хлопнула дверь, а сердце просело от тяжести.
Что он сказал? Лиза еле прошептала.
«Серёга, говорит, ты единственный, кому верю. Если что случится, присмотри за моими. Илья мал, Лиза крепкая с виду, а внутри может сломаться. Не дай ей этого». Я тогда: «Да ну тебя, Глебыч, ещё детей крестить будем!» А он… у Серёжи сорвался голос, он посмотрел спокойно и говорит: «Попробуй, чтобы Лиза полюбила тебя. Она не должна быть одна. Ты её всегда уважал. Так надо».
Серёжа замолчал.
И всё? спросила Лиза, с трудом дыша.
Он ещё сказал: сначала будешь ей противен, ведь будешь напоминать о нём, но держись, дай ей время… А там видно будет.
Серёжа поднялся тяжело, по-стариковски.
Вот и всё. Я пытался… как умел. Подумал вдруг: у нас не получится. Для тебя я всегда «Серёжа, друг мужа». Вышло, я подвёл Глеба. Не смог. Прости меня.
Он уже тянулся к двери.
И тут Лизу словно догнало: вот она, голая, лютая правда. И любовь Глеба, который последней волей заботился. И наивное, рыцарское упрямство Серёжи, два года несущего на себе крест чужой семьи без надежды на благодарность.
Серёжа, позвала она тихо.
Он обернулся. Там не было надежды, только усталость и ночь.
Ты кран тогда починил, который мой муж два года чинил в мыслях.
Ну.
Ты отвёз Илюшу на дачу, когда я в ванной втихую плакала от усталости.
Да…
Ты мамин день рождения помнишь лучше меня.
Он молча кивнул.
Всё только потому, что он попросил?
Серёжа глубоко, мучительно вздохнул:
Да, сначала потому. А потом… Просто так выходило. Я иначе уже не мог.
Лиза поднялась с пола. Подошла ближе. Посмотрела на старую нелепую куртку. На уставшее, мужское, чуть покосившееся лицо. И впервые за два года не увидела Глеба, а увидела Серёжу друга Глеба, который теперь несёт на себе тяжелое-родное.
Оставайся, сказала она, твёрдо, спокойно. Чаю налить. Ты же весь промёрз…
Он смотрел на неё как на наваждение.
Как друг, добавила Лиза но голос в ней был живым, пронизанным теплом. Лучший друг Глеба. Пока не навяжешься.
Серёжа ухмыльнулся своей старой ухмылкой, от которой когда-то сводило зубы.
Чай? А пива вдруг не завалялось?
Лиза рассмеялась. Впервые не отчаянно, а живо. И поняла, на уровне костей: больше не нужна роль посторонней руки, отвергнутой из страха. Даже если эта рука в нелепой кожаной перчатке.
