Падчерица
Когда я впервые встретил Марину и полюбил её, маленькой Елене было всего шесть. Живя без отца, ребёнок словно жаждал ласки, как будто всё детство томился в бесконечной засушливой степи. Мы с ней быстро стали одной семьёй. Вместе дрались с осенним ветром на улицах Киева, ели крученики на кухне и обсуждали смешные мультики по ночам. Всё было похоже на мягкую ватную сказку, пока однажды, среди метущихся облаков и кривых снов, не пришла она взрослость.
Ты мне не отец! вдруг выкрикнула Елена, и в этом сне стены квартиры будто плавились в тумане.
Я попытался сообразить, как так: разве не я в школьных коридорах отваривал её мечты, разве не я прятал последние вафли, чтобы вручить, когда у неё не заладится день, разве не я прислушивался к её шёпоту про сорванную заглушку сровейской куклы и тайком потом возвращал её во двор, под гудящее кленовое дерево?
Мне вспоминались наши договоры, заключённые на шершавом потолке ночью, когда соседи громко спорили за стенкой. Если в те сны Елена называла меня папой, с какой стати я теперь стал «ничей»?
Из этих слов у меня похолодели пальцы, ведь я действительно любил её как собственную. Но выдать свою тоску было нельзя: мужчины должны быть, как бетон в киевской улитке времени, и к тому же, обиды не склеивают мосты, а только разводят берега.
Замечание принято, отрапортовал я ей, и приложил ладонь к виску. Пожалуй, обсудим наши новые связи: ты мне не дочь, я тебе не отец. Какие обязанности? Какие четкие границы дозволенного?
Голос внутри был похож на звон монет в опустевшем кошельке. Но, наверное, это и был путь: позволить ребёнку сделать выбор, даже если он во сне, даже если всё превратится в расколотое зеркало.
Не хочу, буркнула Елена, стукнув дверь так, что по ней забежали тени кривых веток, и спряталась в своей комнате.
Раньше, ещё совсем маленькой, она всегда умела объяснить свои желания: не ела кашу значит, невкусно или пенка сверху, а не просто «не хочу». Тогда следовало или сварить другую, или тихо выдать заветное пирожное, обещанное рекламой на Подольском рынке.
Я стоял у двери, разглядывая сучки, как случайные лица на станции метро Арсенальная, но ничего не придумал. Значит так суждено продолжать странствовать.
Марина к переменам относилась спокойно. Она уверяла, что у неё самой были такие же годы тревожности, когда родной отец мечтал выдворить злую духоту юности подальше, хоть на край Харькова. По её мнению, когда гормоны перестанут танцевать в душе, всё растает, словно сенный дух на рассвете.
Вскоре Елена стала выбираться из своего кокона, но теперь она была то цветущей ромашкой, то колючей крапивой. Периоды нормальности вспыхивали, как ночные фонари на Крещатике только дочь знала, по какому волшебному расписанию. А я ждал этих моментов, как циркач замедленной овации.
Девочки, поедем на выходные к Днепру? однажды предложил я. По прогнозу солнце, возьмём удочки, сварим уху.
Елена, ну поехали! поддержала идею Марина.
Я с вами никуда не поеду! Сами тащите свои удочки, рыболовы, буркнула дочь, и хлопнула дверью так, что у нас пропал счёт времени. Буквально минуту назад всё было наполнено прозрачным теплом, а теперь ветер и пустота.
Постепенно Елена стала исчезать вечерами, а однажды просто ушла после школы, не появляясь дома и не отвечая. Марина тревожилась, я нервно барабанил пальцами по столу, пока не толкнул себя выйти на поиски.
В эту ночь улицы Киева распластались в сыром тумане. Я сначала навестил старого приятеля Елены Дениса. Он давно был ей чуть ли не братом, но теперь сдержанно отвечал через дверь:
Не знаю, где она. После того как я стал скучным, даже не переписываемся.
Даже если и не отец, я продолжаю искать, бросил ему через плечо.
Уже на лестнице Денис окликнул:
Может, её искать в компании Никиты, он из параллельного класса… Но вам не понравится, с кем она общается.
Музыка в гаражном кооперативе «Ласточка» гремела сквозь бетон. Я увидел у входа нескольких парней, и лишь спустя минуту из мглы появилась Елена.
Ты зачем пришёл? голос был острым и чужим.
Я за тобой, ухмыльнулся я, прохожу практику ночного таксиста.
Была агрессия, укор, даже предательство… С тех пор всё повторялось: я подбирал дочь по ночам, перешёптывался с дерзкими подростками, ловил на себе взгляды, в которых перемешаны непонимание и насмешка.
Однажды Елена отказалась ехать домой.
Оставь меня! Я взрослая, сколько хочу столько гуляю!
Жаловаться в думу будешь, пошутил я сквозь тревогу. В Конституции ещё никто права несовершеннолетним на ночные шатания не прописывал.
Вот бы тебя не было в нашей жизни, бросила дочь, садясь в машину.
Стискивая руль, я думал: зачем я нужен ей здесь, в этом городке с тополями и куском луны в окне? Просто муж её матери, тень…
Но мысленно присягал, что не дам соскользнуть: даже если буду ей чужим, буду рядом.
Девочка и её компания быстро сменили места: старый гараж опустел, остались другие адреса, но теперь я её после поисков не встречал. По ночам она возвращалась, когда хотела. Мы с Мариной лежали, не засыпая, слушая каждый шорох, пока не услышится долгожданный щелчок замка.
Один из таких вечеров стал для меня вязким, почти пьяным кошмаром.
Позвонил Денис:
Сергей Александрович, Елена просила вытащить её из какой-то квартиры на Проспекте Свободы…
Мы с ним продирались сквозь ночной Киев: одни дома были словно аквариумы с затхлой водой, во дворах ходили только тени, будто прошлых снов. В ЖК «Нота» музыка звучала из окон, балконы дышали перегаром и остатками гитарных аккордов.
Жди в машине, велел я Денису. Вдруг сегодня в городе праздник нечистой силы.
Я вышел на площадку. Старушка в платке, как карусель сна, тут же оказалась рядом.
Вот таких подозрительных квартир у нас три, наркоманы по всем живут!
Я взял номера. В первой квартире мужик с дамой и огромным псом по кличке Граф, во второй тишина. Третья… Как только шагнул туда, из распахнутой двери медленно вышла девчонка, почти копия Елены, только глаза у неё были стеклянные, а лицо сутулое, как маска. Я внутренне задрожал, будто в пустом храме.
Кое-как пробившись внутрь, я звал Елену и среди потных людей и бутылок услышал её срывающийся голос:
Папа! Папа!
Я распахнул дверь в темную ванну. Она тесно прижималась к полотенцесушителю пряталась, как ребёнок среди комнатных теней.
Полиция уж звенела в подъезде. Старушка-соседка вызвала.
Ваша дочь удерживалась здесь против воли? спросил сержант.
Я отчим, выдохнул я, хотя…
Он мой отец! с нажимом ответила Елена.
Дома нас ждали блинчики со сметаной. Были они солоноваты, словно с добавлением маминых слёз, но казались вкуснее всего на свете. Я нёс свои речи о том, что из жизни нельзя уйти шагом стороннего прохожего, даже если тебя изгоняют из чьего-то сна. О том, что падения нужны не меньше, чем полёты как в украинском цирке на Пейзажной аллее, где сила в собственных ошибках.
А девочки, такие живые и настоящие, улыбались и подпирали щёку рукой. Мои. И как бы ни куталась в молчание Киевская ночь, я знал не уйду.
