Станислав сидел за тяжелым, словно вырезанным из цельного дуба, кухонным столом на своем месте, которое каждый вечер собирало призрачные тени всего рода. Перед ним стояла немыслимо глубокая тарелка борща, в которой репейники укропа сплетались с красными вихрями свёклы, и по лицу стола ползли испарения сладкие, томные, с запахом кислоты и солнца. Казалось, сквозь эту еду можно услышать далёкие стуки деревянных ложек и смех давно ушедших бабушек.
Он ел медленно, ощущая, как ложка возникает и исчезает в сумеречном пространстве кухни, но мысли не оставались при нём. Казалось, он давно пересел за другой стол где ближайшее окно выходило не на занесённый мартовской слякотью двор, а в мир ресторанов с чернильными меню, где ценники выстроены в рублях, превращавшихся в не то чтобы деньги, а в рябь на воде. Он вспоминал, как однажды ел в Москве устрицы, где за одну раковину платил больше, чем когда-то его мать тратила на охапку продуктов в Пятёрочке. Вот ему приносят какой-то суп с пеной и икринками, рассыпавшимися, словно чьи-то воспоминания; здесь для него не было места.
Все эти страны и меню лишь сон, от которого мерзнут руки. Борщ матери Марии всегда был якорем: густой, тёплый, с упрямым островком картошки. В нём тянулся не просто вкус а что-то, что невозможно было утратить, даже если ты забудешь все слова на свете.
Когда в двери беззвучно скользнула Мария, её лицо растворялось в серебряных тенях навесных штор. Она кружкой с чаем словно отрисовала круг на столе, оберегая пространство между ними от пугающих снов и тревог.
Станиславушка, сорвался у неё голос, словно не она сама его произносила, когда ты уезжаешь-то?
В ее словах послышался взгляд, полный русского вечера когда небо над Волгой дышит тревогой, и даже малейший вопрос становится предвестником непогоды.
Завтра с утра, Станислав улыбнулся, не отрывая взгляда от багрового супа. Машина капризничает поеду с Андреем. С ним спокойно. Не в первый раз вместе дорогу держим.
Ему всегда казалось, что жизнь матери течёт особой, вне времени рекой. Она неизменна молода и полна сил, несмотря на то, что когда-то в юности слушала по радио Высоцкого живьём.
Недалеко ведь, не терзай себя, мама, быстро добавил он, будто защищаясь от её тревоги.
Она опустила веки тень на щеке будто подёрнулась инеем. На миг показалось, будто сквозь воздух проходит холод, и стол становится зыбким, как всё вокруг. Её кисти плотно схватили за край скатерти, и от тишины затикали часы у стены с ужасающей громкостью.
С Андреем, всплыла слабая тень голоса. Глаза её стали прозрачными. Нехорошо мне. Сынок, не поедешь с ним. Прошу тебя, не поедешь.
Стас замер: с какой-то иррациональной ясностью вдруг вспомнил, как в детстве она за руку его держала, когда гром был особенно страшным. Сейчас всё было не менее непонятно.
Мама, медленно начал он, подбирая слова осторожно, ведь ты даже не знаешь, кто такой Андрей. Он самый аккуратный человек, каких я знаю. И машина у него немка, с номером на счастье: Три семёрки. Всё будет, как всегда.
Мария пересекла пространство комнаты, как будто шагала сквозь снег. Она тронула его ладонь, её пальцы были ледяными внутри проскользнула неведомая дрожь.
Не надо, сына. Закажи лучше такси, она старалась держаться, но в голосе послышалась усталость серебра. На сердце скребут кошки. Слишком неспокойно.
Он попытался рассмеяться, надеть на это тревогу шутку:
А ты уверена, что у таксиста права не куплены? Вдруг я позвоню сразу, как приеду и ты не заметишь моё отсутствие.
Он легко дотронулся губами до ее щеки, зарываясь в теплое прошлое. Она на мгновение сильнее прижалась к нему, словно хотела впитать каждое тепло.
Всё будет хорошо, мам, повторил он, отыскивая уверенность среди странных теней.
Потом он вышел на улицу, где фонари рисовали по асфальту золотые пятна, и прохладный воздух разносил запах мокрого тополя. Он шёл медленно, слушая тишину между шагами всё здесь было как во сне, где холод и свет смешиваются в неразборчивое.
Вернувшись к себе, Станислав будто оказался в мираже всё на своих местах, ни одна вещь не сдвинута. Он проверил собранную сумку: там были и рубашки, и серая кофточка, в которую мама всегда заворачивала в дорогу яблоко, и даже старый билет метро. Было ощущение, что пропал не он, а его жизнь, что вещи собраны для другого не настоящего.
Засыпал он, пересчитывая шаги будущего утра, но город сочился сквозь стекло необычными голосами: кто-то снизу звал собаку по кличке Тучка, кто-то хлопал дверью, и всё это казалось не его сном, а забытой сказкой. Мысли текли, спутываясь в нитях тревоги.
***
Проснулся он куском неба: свет врывался через занавески, растекался по кровати, ослеплял. На часах было без пяти девять. Сердце сжалось: Как я проспал? думал он, выдернув телефона с проводом зарядки. Аппарат был выключен, как будто ночью к нему подкралась грустная рука и вытащила душу от батарейки.
В мессенджере на экране мигали сообщения от Андрея:
У подъезда уже. Если не выйдешь еду.
Ты где вообще?
Всё, поехал. Не могу ждать.
В голове вдруг всплывает вчерашний разговор на кухне: мама не хотела отпускать Значит, всё сбылось с какой-то невыразимой точностью сна, сон провалился в реальность.
Он попытался дозвониться до Андрея, но тут же увидел: мать звонила непрерывно двадцать один раз. Сердце стало ледяным. Он выбежал, почти скользя в тапках, в детство. Мать встретил он в комнате: она была как белая свеча, с дрожащими руками, исхудавшим лицом. И телевизор там новости будто дышали холодом:
Авария на трассе в Подмосковье. В столкновении Ауди с номером 777 пострадавшие Жив остался только водитель.
Он увидел на экране номер: будто знал его всегда. Он был уверен это машина Андрея.
Мама бросилась к нему. Всё вокруг стало зыбким, размытым, как дно реки в весеннем половодье.
Стасик, это ты, это ты Живой
Она тряслась от слёз, дрожала всем телом, цеплялась за его рукав, как за корни старого дерева, чтобы не утащило сном прочь. Он посадил её в кресло, убеждая глотать прохладную воду.
Мама, я здесь, ты чувствуешь? повторял, глядя, как её пальцы изо всех сил держатся за его ладонь, всё хорошо. Всё это как будто лишь страшный сон.
Но страх не отступал. Он вызвал Скорую словно просил лето вернуть в февраль; врач приехал словно бычок в пальто, быстро собрав у Марии меры давления и пульса.
Лучше в клинику, строго сказал он, оценивая возраст и силу ее сердца, сутки под присмотром, чтобы нервы не сыграли злую шутку.
В частную клинику приехали, и коридоры там пахли хвоей и таблетками. Врач в очках задавал одинаковые, повторяющиеся, как эхо, вопросы. Мать сидела у окна, словно боясь смотреть, что за ним произрастает.
Ваша мама в безопасности, отмел всё врач, просто перенервничала.
Лёгкий румянец вернулся на щеки. Стас сидел, держа её за руку в шуме коридора, где каждый встречный был частью давно прочитанной книги. Он напоминал себе, что всё складывается не понарошку: мама жива, он рядом, а тревога теперь лишь тень в углу палаты.
***
Он не отходил от Марии: звонил начальнику тот говорил мягко, с каким-то деревенским акцентом и пониманием.
Оставайся, командировка никуда не уйдёт. Главное чтобы с матерью было ладно да мирно.
Он ночевал на стуле, слушая ночные стоны больницы: как будто кто-то на баяне разминает боль. Он чувствовал, что главное быть рядом.
Однажды вечером, когда оконный свет рисовал на стене лунные круги, Мария вдруг сказала тихо, почти напевно, как бывают произнесены сны:
Я всегда боялась, что однажды ты уйдёшь и не вернёшься ко мне.
Станислав слушал, не дыша, будто боялся, что малейшее движение разрушит эту нить признания.
Думаешь, почему я так за тебя держусь, улыбнулась она, складывая свои дрожащие пальцы в купол над его рукою. Ты всегда был самостоятельным, как снегирь зимой сам всё находил, сам делал Всегда, даже когда учился за шнурки тянуть в детсадовской раздевалке. А сердце моё думало: Улетит ли сын? Не забудет ли дорогу домой?
Он смотрел на мамины руки эти ладони, что когда-то научили его держать ложку и страх, и внезапно захотел расплакаться как маленький. Нарушить этот круг самостоятельности, обнять Марину понастоящему.
Я никуда не ухожу, мам, сказал он, только взрослым стал. Но ты для меня всегда самый главный человек.
Слёзы у мамы блестели, как капельки росы на ограде. Она вдруг заговорила о счастье:
Главное, чтобы сердце было у тебя наполнено: семья, дети, чтобы не один ходил по этой замёрзшей земле.
В памяти Станислава вспыхнула Лидия девушка из отдела бухгалтерии, с которой он недавно ходил в Эрмитаж и ел мороженое на Неве весной. Почему-то он подумал, что теперь не нужно таиться.
Есть у меня одна, выдохнул он, боясь, что слова испарятся как пар над супом. Лидия. Она настоящая. В ней всё порусски: и строгость, и тепло, и простота. С ней хорошо, как в знакомом дворе.
Мама сразу оживилась, взгляд у неё стал озорным. Казалось, что вся заноюзанная тревога растворилась.
Познакомь меня с ней, сынок. Пусть счастье будет больше этого борща, пусть будет много.
Никогда не уйду от тебя, мама, улыбнулся он, всегда буду помнить твой голос в этой кухне.
Город за окном был нереален небо стелилось как сукно. Между ними была только тёплая рука, только непривычная нежность и странная, будто из сна, уверенность: ничто так не держит на этом свете, как сердце матери.
