Меня зовут Тамара Васильевна, мне 68 лет, и всю жизнь я была уверена, что сделала для своих детей всё, что могла. А вот дети сейчас видят это чуть иначе.
Я была матерью-одиночкой, хотя, скажем прямо, к этому никогда не стремилась. Муж ушёл как-то в рабочий день без драмы, но с шиком: сунул тапки и растворился в воздухе. Ни тебе прости, ни звонка: просто исчез. Потом, через шёпотки соседок, выяснила ушёл к другой. Сам он, разумеется, этого не подтвердил ведь обратно и носа не казал, даже взглянуть детям в глаза не нашёлся.
Детям тогда было шесть и четыре года малышня, что и хлеба сама не нарежет, а я одна, совсем одна. Родителей и сестёр не было; жила я тогда в Доброполье, городишке богом забытом, где первой электричкой многие едут искать счастья в Киев, а находят только одиночество и отсутствие звонков на плохие новости.
Обвинять меня в том, что они голодали или сосали лапу, мои дети не могли на еду и крышу я всегда из кожи вон лезла. Обвиняют в другом в том, чего я дать не сумела: тепла, слов поддержки, материнской нежности.
Я была строгой мамой. Не от злобы, а от страха. Меня так учили: любовь это жертвы, не сказки, дисциплина, а не обнимашки. Работать доводилось на швейной фабрике там платят мало, зато смену выбирай: днём шьёшь, вечером детей кормишь, ночью (весёленько!) пирожки продаёшь у вокзала. Примерно так я и жила: сутками на ногах, с глазами, как у совы, зато дети были одеты и накормлены.
Работала я много, может, даже чересчур. Физически была рядом, но душой, признаться, часто отсутствовала. Домой приходила уставшая, раздражённая. Когда дети капризничали одёргивала; просили внимания выдавала указания; ошибались ругала, не жалела. Я не была ласковой мамой. Я была надёжной и холодной.
Были и совсем чёрные полосы. Жили мы как-то в тесной съёмной комнате звали её шкаф-берлога. Заплатить бы за неё? Ха! На выбор: то жильё, то еда. Я выбирала еду. Просроченный найм раз, второй и нас выставили. Этот момент до сих пор в памяти: посреди вечера, с двумя ребятами и парой пакетов, стою на лестнице, не зная, куда идти. Спасибо, соседка пожалела наладились у неё на полу в зале, радовались, что не на вокзале.
Дети этого не осознавали были слишком малы. А я прекрасно помню стыд, страх, бессилие и злость на судьбу. Соседи скинулись гривнами перебрались мы в комнатёнку в старом доме, где у всех общий двор и тараканы, как домашние животные.
Дети помнят в том жилье крики; я изнеможение. Они помнят дистанцию; я борьбу за выживание. Они страх; я как себя держала, чтобы не развалиться на куски.
Но ведь выстояли. Детство у них было как у всех ходили в школу, окончили. Сегодня это взрослые люди, у всех семьи, работа, планы. Смотрят теперь на меня иначе: спрашивают, почему я не интересовалась их чувствами, не защищала, когда их кто обижал, не замечала, что им важно. Мама, ты заботилась, но не обнимала однажды мне это сказали. Эта фраза меня пробила. Не потому, что любви не было, а потому, что не умела иначе. Меня никто не учил нежности. Я выросла среди тех, у кого чувство роскошь для кино.
С годами дети стали отдаляться: приезжают редко, у всех свои заботы, суета, да и чего скрывать не спешат домой, где вместо пирогов молчание. Иногда, не замечая, говорят: У нас жёны другие, мягче, терпеливее, всегда рядом с детьми. Не упрёк, а так констатация. Но слышится это, будто вздох по мечтам, которых у них не было. Сравнивают меня не только с собой в детстве, но и с женщинами, которые теперь рядом с ними.
Не скрою, жизнь меня заносила не только в маршрутке. Закалила, подсушила, отголоски усталости давно поселились в моём голосе, в жестах всё это замечаю. Сейчас мои дети мои судьи: у них слов на свои чувства больше, чем у меня было в молодости.
Я их слушаю даже если больно. Даже когда наталкиваюсь на себя ту, прежнюю, которую не хочется вспоминать. Не пишу для оправдания. Да, я мать, не знавшая, как нежно любить. Да, ошибалась. Понимаю пусть и слишком поздно. Но знаю точно: я делала всё, что могла, той женщиной, какой тогда была. Любила как умела. Ведь невозможно дать то, чего никогда не получал.
Может, когда-нибудь увидят они не только мои ошибки, а целую меня. А может нет. Быть мамой не значит быть идеальной, значит любить даже тогда, когда не знаешь, как это показывать. И хоть сегодня мои дети смотрят на меня как присяжные на обвиняемую, надеюсь, что Бог видит меня как мать с милостью, светом и любовью, что не осуждает, а исцеляет.
