Дневник, март
Сегодня снова получил от деда Колины письмо. Всё началось, когда мама переслала мне фото страницы из тетрадки, исписанной его аккуратным косым почерком синей ручкой. Внизу подпись: «Дед твой, Коля». А от мамы коротко: «Он теперь так. Если не хочешь, не отвечай».
Я разглядел строчки на фото, увеличивал дед пишет, что у него появился новый приятель глюкометр, который с утра «ругается», если съесть лишний кусок хлеба. Врач назначил больше гулять, но куда, говорит, гулять, когда все его уже давно на Богословском лежат, а я, мол, в своём Петербурге. Поэтому приходится, мол, «гулять по памяти».
Сегодня, вспоминает, как в семьдесят девятом с мужиками разгружали вагоны на станции. Платили гроши, но зато можно было стащить пару ящиков яблок. Ящики деревянные, с железными скобами. Яблоки кислые, зелёные, а всё равно радость. Сидели, ели прямо на насыпи, на мешках с цементом, руки серые, ногти в чёрной пыли, зубы скрипят от песка. А всё равно вкусно.
«Я это к чему… Ни к чему. Просто вспомнилось. Не думай, что собираюсь тебя жить учить. У тебя своё, у меня анализы», вот так он написал в конце.
Перечитал, усмехнулся, глюкометр анализы Проверил чат последнее, что от него было ещё год назад, короткие голосовые на праздники, да одно «как учёба». Тогда отписал смайлом и пропал.
Сейчас долго смотрел на фотографию, потом напечатал: «Дед, привет. Погода плюс три, сыро, сессия на носу. Яблоки теперь по сто двадцать рублей за кило с ними у нас всё плохо. Внук Саша». Немного подумал и отправил.
Через пару дней мама прислала новое фото.
Дед пишет обстоятельно как у них со снегом: утром ещё лежит, к обеду всё тает, к вечеру скользко, пару раз чуть не навернулся. А потом про первую настоящую работу как в двадцать устроился в цех, делали детали для лифтов. Грохот, пыль столбом, штаны с застиранными до серого спецовками. Пальцы в заусенцах, ногти в масле. Самое приятное, говорит, был не аванс, а обед борщ в тяжёлых тарелках, при удаче лишний кусок хлеба. Сидели в столовой, молчали от усталости. Ложка, как будто гаечный ключ в руке.
«Ты, наверное, сидишь за ноутбуком и думаешь, что всё это археология, а я вот не понимаю, был ли тогда счастлив или просто не успевал задуматься», пишет дед дальше. Спрашивает, работаю ли где-то, или сейчас все только стартапы придумывают.
Ответил, стоя в очереди за шавермой, в шуме: «Дед, привет. Я подрабатываю курьером продукты, иногда документы. Пропуска нет, всё через приложение, которое вечно виснет. Иногда ем на работе, не ворую, ещё бы просто не успеваю домой. Покупаю что подешевле, жую где придётся. Тоже молча. Счастья не знаю, не успеваю задуматься. А борщ в столовой звучит заманчиво. Внук Саша». Про стартапы не стал объяснять долго.
Новое письмо короткое, дед пишет: «Курьер дело серьёзное. Я тебя теперь иначе представляю: не парень за ноутбуком, а человек в кроссовках, который всё время спешит». И про стройку между сменами в цехе денег не хватало. Кирпичи на пятый, лестницы, пыль везде. А главное впечатление мужик по прозвищу Семёныч. Всегда приходил раньше, сидел на ведре, чистил картошку ножом, в обед ставил кастрюлю на плиту, запах на весь этаж. Ели руками, посыпали солью из пакетика. «Вот думаю, может, не в картошке дело, а в возрасте», пишет. «А ты что ешь, когда устаёшь? Только не то, что из доставки».
Я долго думал, что ответить. Вспомнил, как прошлой зимой после длинной смены купил в «Пятёрочке» пельмени, сварил их на общажной кухне в загаженной кастрюле. Пельмени развалились, вода мутная, но всё равно съел у окна, на ходу, потому что стола не было.
Через два дня всё же написал: «Когда устаю, ем яичницу, две-три штуки, иногда с колбасой. Сковородка страшная, зато жарит. В общаге у нас не Семёныч, а сосед, который всё поджигает и орёт матом. Ты про еду много пишешь ты тогда был голодный, или сейчас? Внук Саша». Последнюю фразу после отправки пожалел, но удалять уже поздно.
Дед ответил на удивление быстро: «Голодный хороший вопрос. Молодой я был всё время хотел есть. И не только суп и картошку: мотоцикл, новые ботинки, отдельную комнату, чтобы не слышать, как отец кашляет по ночам. Хотел, чтобы девчонки замечали Сейчас ем нормально, врач ругается даже. Пишу про еду потому что её легко вспомнить, а стыд не так просто объяснить.
Ты спросил расскажу. Без выводов, как ты любишь. Было мне двадцать три, встречался с твоей прабабушкой, но шатко. В цехе предложили вахту на Север деньги хорошие, за пару лет можно было «Жигули» купить. Я загорелся, мечтал, как куплю машину. Но бабушка твоя сказала не поедет: мать больная, работа, подруги, холода не выдержит. А я сказал, что она тянет меня вниз, что если любит должна поддержать. Сказал жёстче, не буду цитировать. В итоге поехал один. Через полгода перестали писать, спустя два я с деньгами вернулся, а она уже замужем. Всем рассказывал, что она меня предала, хотя по сути я выбрал деньги и железо, а не человека, и долго делал вид, что это единственно верное решение. Вот такой у меня был аппетит.
Ты спрашивал, что я тогда чувствовал В тот момент чувствовал себя правым, а потом много лет притворялся, что ничего не чувствую. Если не хочешь не отвечай, вопросов к тебе нет. Дед Коля».
Я это письмо раз пять перечитал. Слово «стыд» зацепилось. Хотел спросить: «Ты жалеешь?», стёр. «А если бы остался?» стёр. В итоге написал совсем другое:
«Дед, спасибо, что рассказал. У нас в семье про бабушку всегда говорят, как будто она сразу была только бабушка, без вариантов. Я тебя не осуждаю я сам недавно выбрал работу вместо человека. Встретился с девушкой, а потом подработки, хорошие смены стал всё время пропадать. Она жаловалась, что мы не видимся, что я всё время уставший и срываюсь. Я тогда сказал, что надо потерпеть. Она устала, я ответил ей резко не буду воспроизводить. Сейчас по вечерам думаю, что выбрал деньги и доставку вместо человека, и делаю вид, что это правильно. Наверное, это семейное. Саша».
Следующее письмо уже на листке в линейку. Мама записала голосом, что у него клетчатая тетрадка закончилась.
«То, что «семейное», хорошо сказано. У нас действительно любят всё сваливать на родню: пьёт потому, что дед пил, молчит потому, что бабка была строгая. На самом деле каждый по-своему выбрал, просто иногда страшно себе в этом признаться. Я когда вернулся с Севера, думал, что передо мной новая жизнь: машина, комната в общаге, деньги в кармане. А по вечерам сидел на кровати и не знал, куда себя деть: друзья разъехались, дома только пыль и старый приёмник. Как-то поехал к дому твоей не будущей бабушки, встал напротив. В одном окне свет, в другом темно. Постоял, пока не замёрз. Вдруг увидел, как она выходит с коляской, рядом мужик, держит за локоть. Я спрятался за дерево, смотрел, как мальчишка. Тогда впервые понял, что никто меня не предавал. Просто каждый сделал свой выбор. Признаться себе в этом удалось только лет через десять.
Ты пишешь, что выбрал работу вместо девушки. Может, ты выбрал себя, а не работу. Сейчас важнее вылезти из долгов, чем ходить в кино. Это не хорошо и не плохо, просто так. Грустно, что редко умеем прямо сказать, что нам важнее, чем другой человек. Всё заворачиваем в красивые слова а потом все обижены.
Я это не к тому, чтобы ты бежал её возвращать сам решай. Просто, когда-нибудь, если будешь стоять под окном, может, поймёшь, что можно было сказать честнее.
Старый твой дед Коля».
Я вспомнил, как и сам стоял под окнами, когда она уже не отвечала. Свет в комнате, занавески, она не подошла
Написал: «Дед, я тоже стоял под окном, тоже прятался, когда увидел, как она вышла с другим. У него рюкзак, у неё пакет. Они смеялись. Я тогда подумал, что меня вычеркнули из жизни. А сейчас читаю твои слова и понимаю, что сам ушёл. Ты пишешь, что понял это через десять лет. Надеюсь, у меня получится быстрее. Я не побегу её возвращать просто больше не буду делать вид, что мне всё равно. Внук Саша».
Следующее письмо было о другом:
«Сашка, ты спрашивал когда-то про деньги. Я тогда не ответил не знал, с какой стороны начать. Попробую. У нас деньги всегда были как погода: обсуждали или когда беда, или когда вдруг повезло. Отец твой однажды спросил меня, сколько я получаю, когда взял подработку, зарплата была выше. Я гордо назвал сумму, он глаза округлил «ничего себе, богатый!» А вот потом, когда зарплата упала вполовину, он снова спросил, сколько, и почему так мало. Я накричал на него, мол, ничего он не понимает. Он просто пытался сравнить. С тех пор стал молчать про деньги.
Я не хочу с тобой повторять ту ошибку. Поэтому скажу прямо: пенсия у меня небольшая, на таблетки и еду хватает. На машину не накоплю, да и не надо, разве что на новые зубы коплю старые уже не держатся.
Ты сам как? Справляешься? Не «денег кинуть», просто знать: не голодаешь, не спишь на полу? Если неудобно напиши просто «нормально», я пойму. Дед Коля».
У меня аж внутри ёкнуло вспомнил, как в детстве говорил с отцом о зарплате, он отшучивался или раздражался. И вырос с ощущением, что про деньги нельзя.
Написал честно: «Дед, привет. Я не голодаю, не сплю на полу у меня даже кровать с матрасом, не лучший, но нормальный. За общагу сам плачу так договорился с отцом. Иногда задерживаюсь, пока не выгоняли. На еду хватает, если не брать лишнего. Когда совсем туго, беру побольше смену потом хожу как зомби, но выбор мой. От того, что ты спрашиваешь, мне как-то странно. Спасибо, что написал прямо. Саша». И потом вторым сообщением: «Если когда-то тебе захочется что-то, а денег не хватит ты скажи. Не обещаю, что смогу, но хотя бы знать буду».
Ответ деда был неровный буквы пляшущие, строчки уходят:
«Сашка. Прочитал про «если не хватит». Хотел написать как обычно мол, всё есть, ничего не надо, кроме таблеток. Даже смешно было попрошу у тебя новый мотоцикл, если что. А потом подумал, что всю жизнь только и делал, что притворялся крепким мужиком, оказался стариком, которому пустяка попросить стыдно.
Поэтому если вдруг на что-то не хватит постараюсь не делать вид, что это не важно. Но пока у меня есть чай, хлеб, таблетки и твои письма этого хватает.
Ты знаешь, я раньше думал, что мы совсем разные: ты со своими этими приложениями, я со своим радиоприёмником. А теперь вижу, что у нас много общего: оба не любим просить, оба делаем вид, что всё равно, хотя это не так.
Пойду дальше расскажу ещё одну вещь, о которой у нас дома не говорят. Когда родился твой отец, я был не готов: только устроился на новую работу, комната в общаге, думал сейчас заживу. А тут младенец, крик, пелёнки, бессонные ночи. Приходил с ночной, а он не умолкает. Я злился. Как-то так швырнул бутылочку о стену, что вся молочная смесь по полу растеклась. Бабушка твоя плакала, ребёнок орал, а я стоял посреди и только и думал, как сбежать и не возвращаться. Я остался, но долго потом делал вид, что это был просто срыв. А был ведь на грани. Если бы тогда ушёл, не писал бы тебе этих писем.
Не знаю, зачем тебе знать это. Пусть будет. Просто я не герой, не пример. Обычный человек, иногда хочется всё бросить и исчезнуть. Если не захочешь больше писать пойму. Дед Коля».
Я перечитывал, мне то жарко, то холодно. Дед всегда был в памяти чем-то уютным, новогодним А теперь стал живым: уставший мужик в комнате, молоко на полу.
Вспомнил себя в лагере: накричал на пацана, который всё время просился домой, сорвался сам себя испугался. Всю ночь не мог уснуть, думал: «Вот он я плохой человек».
Написал: «Дед, я не перестану писать. Я не знаю, что отвечать у нас про такое не говорят. Про крик и желание уйти или шутят, или молчат. Я вот тоже в лагере раздражённо набросился на мальчишку, потом спать не мог. То, что ты рассказал, не делает тебя хуже. Делает живым. Смогу ли я когда быть таким честным не знаю, но, может, попробую хотя бы не делать вид, что всегда прав. Спасибо, что остался тогда. Саша».
Ответ был через два дня, мама записала дед осваивает голосовые, просил заранее не пугаться, но всё по-старинке фото в линейку.
«Сашка, ты уже смелее меня был в твоём возрасте. Ты хотя бы признаёшь, что страшно, а я только ломал столы. Не знаю, будешь ли хорошим отцом, но сам факт, что задаёшься вопросом, уже хорошо. Ты написал, что я для тебя живой, это лучший комплимент. Обычно про меня что я упрямый, а вот живым никто давно не называл.
Раз уж у нас такая честность пошла спрошу: если вдруг надоем своими разговорами о прошлом, ты скажи. Могу писать реже.
И если когда-то появится желание приехать без повода я буду дома. Табуретка свободна, кружка чистая. Проверил.
Твой дед Коля».
Я улыбнулся. Представил эту кухню, табуретку у батареи, старый глюкометр.
Взял телефон, сфоткал свою кухню в общаге: горка посуды, страшная сковорода, пачка яиц, чайник, две кружки (одна с трещиной), банка с вилками. Отправил фото.
«Дед, привет. Вот моя кухня табуреток две, кружек хватает. Если вдруг захочешь заехать я тоже буду почти дома. Ты мне не надоел: если вдруг молчу, это не значит, что не читаю. Можешь рассказать не про работу и не про еду, а про что захочешь то, чему не с кем было поделиться. С.».
Я только после понял, что впервые задал взрослому такой вопрос.
Положил телефон и вдруг понял, что больше не делаю вид, будто вся жизнь на экране. А если деду станет одиноко, он знает, что может написать мне о чём угодно.
Я поел остывшую яичницу не спеша, впервые за долгое время ощущая, что в жизни есть место простому: просто быть, просто слышать друг друга.
Тёплых слов «люблю» мы так и не написали. Но теперь я знаю: то, что было не сказано, всё равно осталось между строк. И этого для нас пока достаточно.
Вот чему я, взрослый парень из большого города, сегодня научился у деда: не бояться быть живым, не прятаться за притворством, честно делиться, когда тяжело.
