Михаил будто окаменел из-за старой берёзы на опушке на него смотрела собака, взгляд её был проникновенно печальным, но знакомым до дрожи, хоть сто лет бы прошло, он бы не спутал.
Пыль на деревенской дороге кружилась лениво, как будто сама скучала по осени. Михаил остановил свою старенькую «Ладу» у покосившегося штакетника и завис, не решаясь вылезать из машины. Сидел, слушал, как двигатель подрагивает, будто поднимает с ним на поверхность целую жизнь воспоминаний.
Пятнадцать лет Михаил отводил глаза от этого дома и улицы, куда дорога не поворачивала сама по себе. А теперь приехал. Зачем? Сам не знал. То ли сказать что-то, что не сказал, когда надо было. То ли попросить прощения, на которое поздно было рассчитывать.
Ну, дожили, старый дурень… проворчал он себе под нос, и выключил мотор.
Тишина падает, как снег в декабре ни звука, только где-то вдали коротко лает дворняга, слышно шорох сухой травы под ветром и чуть-чуть запах печного дыма да забытого детства. Калитка, кажется, больше не скрипит кто-то, видно, смазал. Валентина всё ныла: «Миша, купи уже маслёнку, а то этот скрип как заноза в голове!» а он ни разу не купил.
Память, проклятая служанка, тут же вытолкнула картинку: Валя стоит у этой калитки, махает, а он повернулся тогда, потом не обернулся ни разу, и видел, как она просто смотрела ему в спину, слегка склонив голову.
Я вернусь! крикнул тогда, а сам только сильнее зажал чемодан.
И не вернулся.
Михаил одолел себя, вылез, поправил воротник, но ноги стали ватными. Мысленно посмеялся: «Шестьдесят лет, а всё боишься посмотреть прошлому в глаза».
Двор почти тот же только яблоня потемнела и пригнулась, дом теперь будто больше дряхлеет, а занавески чужие не валины. Всё не то.
И пошёл Михаил не в дом, а тропинкой к деревенскому кладбищу говорить, что когда-то не смог. Слова, комом в горле, мешали дышать.
Как вкопанный, остановился у берёзы оттуда на него смотрела рыжая с белой грудкой псина. Шелеста, ровно как была, когда Валя её завела с теми же умными, почти человеческими глазами, что он звал «золотыми».
Шелеста?.. еле слышно выдохнул он.
Она не прыгнула, не огрызнулась, даже не кивнула только смотрела, тихо и как будто с укором: «Где ж ты был всё это время? Ждали ведь».
На мгновение у Михаила пересохло во рту.
Шелеста не двигалась просто сидела, тяжелой, задумчивой тенью. Взгляд как был у неё тогда, когда Валя смеялась: «Шелеста у нас психотерапевт. Всех насквозь видит, в душу залезет».
Господи… ты ещё жива?..
Собаки ведь не живут так долго.
А Шелеста встала, как старушка, осторожно, неторопливо, подошла, понюхала его ладонь, и тихо отвернулась. Тоже без злобы просто «узнала, но пришёл поздно».
Ты помнишь, сказал он вполголоса, конечно, помнишь.
Шелеста тихонько взвыла.
Прости, Валя, присел Михаил у старой надгробной плиты. Прости за то, что тогда убежал, за то, что работу выбрал, а остался в пустой квартире. Прости, что струсил остаться рядом…
Он говорил долго шептал в холодный камень о том, как потерял время, которого не вернуть, о людях и женщинах, с которыми не сложилось, о том, как хотел набрать когда-то её номер, но то не хватало сил, то повода.
Возвращался домой не один, рядом трусила Шелеста. Без радости, но уже своих.
У крыльца хлопнула дверь.
Вы кто? спросила строгим голосом женщина лет сорока. Волосы собраны в хвост, лицо строгое, но в глазах то самое мамино тепло.
Я… Михаил, чуть не запнулся. Раньше жил здесь…
Знаю, перебила она. Анна я. Дочка. Забыл уже?
Анна дочь Вали от первого мужа. Молча спустилась с крыльца, Шелеста сразу же забилась к её ногам.
Полгода мамы как нет, ровно сказала Анна. А вы где ходили? Пока она болела, ждала, надеялась?
Михаил будто под наст мороз провалился. Не находил слов.
Я и не знал.
Не знали? чуть усмехнулась. Мама ваши письма хранила. Всё адреса знала. Найти не проблема. Только вы не искали.
Он опустил глаза. Поначалу писал он и часто, потом всё реже, потом письма потерялись в суете, командировках, делах. Валя растаяла, как теплый сон.
Она… болела? спросил вдруг.
Нет. Просто сердце. Устало ждать.
Сказала сухо, чуть отвела взгляд.
Шелеста тихонько взвыла, Михаил закрыл глаза.
Мама последнее сказала: «Если Миша когда-то придёт, скажи не обижаюсь. Я понимаю».
Она всегда всё понимала. А сам он никогда себя понять не удосужился.
А Шелеста? Почему она была там?
Каждый день туда ходит, вздохнула Анна. Сидит там, ждёт.
Поздно ужинали вместе молча. Анна рассказала, что работает медсестрой в районной больнице, давно замужем, но не с мужем сейчас. Детей нет. Вот только Шелеста память да всё, что связывает с мамой.
Можно мне остаться?.. спросил Михаил.
А потом опять исчезнете? строго бросила она.
Сам не знаю, честно признался.
Остался. На неделю, потом на две. Анна больше ни разу не спросила, когда он уедет. Видно, поняла.
Чинил забор, перебирал доски, таскал воду из колонки. Руки болели, но внутри было тихо, впервые за много лет.
Шелеста по-настоящему пустила его к себе через неделю подошла, легла рядом, положила голову на ботинок. Анна только кивнула: мол, простила.
Михаил стоял у окна, смотрел на старый дом, на собаку, на яблоню под ветром.
А ты-то простишь меня? еле слышно спросил он у Анны.
Анна долго молчала, будто слоёный пирог переворачивала внутри все слова.
Я не мама. Мне тяжелее Но я попробую.
Шелеста вставала раньше всех, уходила по утрам тихо, будто по делу. Михаил поначалу не замечал, потом понял: всегда в одну сторону, туда, где кладбище.
Она туда каждый день ходит, объяснила Анна. С тех пор, как мамы не стало. Ложится рядом и лежит. Как караул памяти.
Пса память крепче людской люди умеют забывать, придумывать оправдания, а собаки хранят.
В то утро затянуло небо тучами низко, будто с головой накрыло деревню. За обедом слякоть, к вечеру ливень, ветер, молнии. В окна хлестал дождь, берёзы сгибались, как будто прятались друг за друга.
Шелесты всё нет, Анна уже и на улицу выглядывала. Она всегда к ужину приходит. А сейчас девятый.
Из окна видно дорога вся в воде, почти не разобрать, где земля, где воздух. Только редкие вспышки выхватывают силуэты деревьев.
Может, где спряталась, сказал Михаил и сам не поверил.
Она же старая, Анна сжала ладони. В такую погоду я переживаю.
Зонт где?
На вешалке, конечно… Вы что, хотите сейчас идти?
Но Михаил уже натягивал куртку.
Если она там будет лежать, пока не позовут. Ей уже нельзя оставаться одной под дождём на ночь…
Анна вручила ему фонарь и зонт голубой с ромашками, смешной, но крепкий.
Дорога до кладбища сплошная грязь и вода. Фонарь едва светит. Михаил идет, ругается, скользит, но ноги сами несут.
«Вот ведь, думает, шестьдесят лет, суставы скрипят, а сам как мальчишка… Только теперь, кажется, не могу иначе».
Калитка кладбищенская лязгала на ветру. Михаил вошел, посветил туда, где всегда стояла Валентина… и увидел Шелесту. Она лежала у могилы, прижавшись в дождю к кресту. Не шелохнулась, даже когда он рядом стал.
Девочка… что ж ты… присел, прижал к себе.
Глаза у собаки усталые, мокрые. Будто говорит ему: «Я не могу её здесь одну оставить. Я помню».
Мамы нет Но ты ведь осталась. И я тут теперь. Вместе.
Он снял куртку, завернул собаку, взял на руки. Она не упиралась в теле не осталось сил.
Прости нас, Валя… шептал он по пути обратно. Прости меня поздно вернулся, и её что не могла не ждать тебя…
Дождь стих только к утру. Михаил просидел почти до рассвета у старой кирпичной печки, держал Шелесту, укутанную в куртку. Анна принесла молока. Шелеста лениво попила.
Она болеет? спросила Анна.
Нет просто устала жить, сказал тихо Михаил.
Шелеста дожила ещё две недели. Всё время была рядом, почти не отходила. Берегла а, может, просто боялась упустить миг.
Потом начала слабеть. Михаил видел уходит потихоньку, но в её взгляде не было ни страху, ни обиды. Только благодарность. Как будто разрешили наконец всё отпустить.
Ушла утром легла на крыльцо, голову на лапы и уснула, как ребёнок. Михаил нашёл её на заре.
Похоронили рядом с Валей, Анна согласилась сразу: «Мама обрадовалась бы такой встрече».
Вечером она протянула ему связку ключей.
Я думаю, мама хотела бы, чтобы вы остались. Не уезжали.
Михаил долго держал железяки в руках. Потом спросил тихо:
А ты, Анна хочешь?
Анна глубоко вдохнула:
Я да. Дом не должен стоять пустой. Да и мне нужен папа.
Папа Это слово всю жизнь казалось Михаилу слишком большим для себя. Может, всему можно научиться, пока живёшь.
Останусь, просто сказал он.
Через месяц продал квартиру в Воронеже за сто двадцать тысяч рублей, совсем перебрался в деревню. Сажал картошку, красил забор, менял старую кровлю. Тишина уже не пугала она словно мурлыкала рядом.
Ходил на кладбище. Говорил с Валей, с Шелестой, рассказывал, как прошёл день, что посадил, кого встретил.
И иногда ему казалось: слушают. И эта мысль делала его спокойным, как не был давным-давно.
Очень уж давно.
