Знаешь, был тут у меня случай Вот представь: я приезжаю в деревню, измотанный трассой и мыслями. Останавливаюсь напротив того самого, перекошенного забора, сердцем глухо стучит. Мотор ещё гудит, а я въехал и не могу выйти из машины. Пятнадцать лет сюда не возвращался. Пятнадцать! А ведь к каждому суглинку этой земли воспоминания. Зачем приехал? Сам и понять не могу может, попрощаться, может, попросить у кого-то прощения, на которое уже поздно надеяться. Может, просто отпустить
Ну вот, дожил, бормочу себе под нос, допёрся сюда, старый хрыч.
Повернул ключ, и сразу тишина вокруг, такая плотная, хоть режь ножом. Запах сена, мокрой древесины, щемящих воспоминаний. Вдалеке кто-то из собак лаять начал, где-то металлический скрип видимо, калитка. А я сижу. Словно боюсь не улицы, а самого себя прошлогоднего боюсь встретить.
Память будто специально кадры подкинула: как она у калитки стоит, рукой машет. Я тогда последний раз оглянулся, увидел а она уже не машет, только смотрит вслед. Не осуждает, не обижена, просто грустит. Я тогда кричал как дурак: «Вернусь обязательно!»
Не вернулся
Вылез с машины, воротник поправил, а ноги ватные. Смешно даже после всех этих лет всё дрожу встретиться с тем, от чего, казалось, убежал. Палец дрожит на кнопке домофона.
И слышу калитка не скрипит больше. Вспомнил, как Валя жаловалась: «Миша, купи уже маслёнку, сколько можно терпеть эти звуки!» А я всё забывал, всё некогда было.
Во дворе почти ничего не изменилось только яблоня совсем старая стала, к земле прижалась, да дом тише как-то дышит. На окнах незнакомые занавески, не Валины, чужие.
Я по тропинке иду к кладбищу там, у надгробия, всё хотел рассказать, то, что так и не смог выговорить ей много лет назад.
И тут замер. За берёзой рыжая собака с белой грудкой, взгляд золотой. Не просто похожа Шельма, не может быть!
Шельма?.. выдохнул я.
Она не бросилась, не зарычала просто смотрит, внимательно, как когда-то. Словно говорит: «Мы ждали, а ты где был?»
Меня аж передёрнуло. Собака ведь столько не живёт Но Шельма поднялась, подошла, носом мою ладонь ткнула не упрёк, а признание: помню тебя, только всё это поздно.
Конечно, помнишь ты меня, выдохнул я.
Шельма тихонько заскулила. Присел у плиты, шепчу: Прости меня, Валя, что тогда сбежал, что выбрал суету, а оказался в пустой квартире. Прости за всё, чего не хватило, за страх быть рядом
Я говорил, говорил. Сидел на холодной земле, пересказывал всё про работу, про женщин, про города, где не было сердца. Как номер Вали хотел набрать, но каждый раз находил себе оправдание.
Обратно домой мы уже вдвоём шли Шельма трусила сзади, не по-дружески, но и не чужой.
Домой только вошли дверь хлопнула.
Вы кто? строго так. С порога смотрит женщина лет сорока. Тёмные волосы в хвост, взгляд и я вижу, что Валины глаза.
Я Михаил. Раньше
Я знаю кто вы. Анна. Дочь. Не припоминаете?
Анна дочка Вали от первого брака. Смотрит так, словом будто по лицу бьёт.
Опустилась на крыльцо, Шельма к ногам. Говорит: Полгода как мамы нет. Где вы были? Когда она ждала? Когда болела?
И сказать нечего. Растерянно: «Я не знал…»
Не знали? Письма ваши она все хранила. Вас найти было проще простого. Только вы не искали
Реально нечем оправдаться. Письма мои вначале шли, потом всё реже, потом совсем потерялись между командировками. Валя исчезла из моей жизни, как утренний сон.
Она… болела? еле выдавил я.
Нет. Просто сердце. Устало ждать.
Всё это спокойно сказала. А от этой спокойности будто ножом по сердцу.
Шельма в этот момент выла тихонько. Я глаза закрыл. Анна ещё добавила: Мама перед смертью только сказала: «Если вдруг Миша вернётся, скажи ему, что я не сержусь. Я всё понимаю».
Она правда всё всегда понимала А я себя до конца так и не понял, только теперь начинаю разбираться.
А Шельма? Почему она на кладбище?
Анна выдохнула тяжело:
Она туда каждый день ходит. Рядом садится. Ждёт.
Вечером за столом молчали. Анна сказала, что медсестрой работает, муж есть, но живут порознь, не сложилось. Детей нет. Только Шельма теперь это память, опора. Что есть то есть.
Я вдруг спрашиваю:
Позволь остаться пару дней?
Анна долго смотрела как будто со всех сторон оценивает.
А потом исчезнете опять?
Не знаю. Честно, не знаю.
Остался я. День, неделя, две. Вроде уже никто не ждёт, когда уеду сам не знаю, когда вот соберусь.
Занялся делами забор подправил, воду из колодца таскал, крышу подлатал. Всё тело болит, а на душе впервые тишина, не страх. Будто внутри что-то наконец разрешили.
Неделю Шельма держалась настороже только через неделю подошла, голову на ботинок положила. Анна увидела, говорит:
Простила вас.
Я глянул в окно собака, дерево, дом всё ещё держит в себе то самое Валино тепло.
А ты сможешь простить? спрашиваю тихо.
Анна молчала долго, потом выговорила:
Я не мама Мне тяжелее. Но попробую.
Шельма по-прежнему на рассвете исчезает из двора. Сначала не обращал внимания деревенские маршруты ведь. Потом понял всегда на кладбище идёт.
Она там каждый день, объяснила Анна. С тех пор как мамы не стало. Ложится, и до вечера лежит. Как часовой у памяти.
Вот собачья память у людей даже слабее. Мы оправдания выдумываем, привычки. А у них просто ждут. И любят.
Однажды налетел дождь, ливень ужасающий, деревья гнёт, свет гаснет. Вечер, девятый час, Шельмы нету.
Она всегда к ужину возвращается, встревожена Анна. А сейчас почти ночь
Может, где-то прячется, говорю, но сам не верю.
Ей ведь лет немало В такую непогоду
У тебя зонт есть?
Достала мне зонт и фонарик голубой с ромашками, ну, чисто детский.
Я пошёл. Дорога размыта, зонт выворачивает ветром, я сам еле иду.
«Шестьдесят, костей не чувствую, а всё равно иду Потому что должен».
Калитка на кладбище хлопала, я вошёл и вот она, Шельма, у могилы, мокрая, еле дышит. Вижу сил почти нет, головы не поднимает.
Эх, старая я рядом сел прямо в грязь. Не могу тебя бросить.
Она на меня посмотрела устало, тепло. Как бы говорит: «Я не могу оставить её одну. Я помню».
Остались мы, шепчу ей. Мамы нет, но мы остались. Вместе.
Снял куртку, завернул её и отнёс домой. Она уже не сопротивлялась ни в ней, ни во мне сил не осталось, кроме одного быть рядом.
Прости нас, Валя шептал. Прости меня за всё, и прости её, что разлюбить не смогла.
Ночью дождь стих. Я сидел у печки, Шельму баюкал, гладил, нашёптывал что-то утешительное. Анна принесла молока, она чуть-чуть попила.
Она болеет? спросила Анна.
Нет Просто устала.
Ещё две недели прожила Шельма тихо, спокойно, старалась держаться ближе ко мне, не отходила ни на шаг. Вижу, как уходит из неё жизнь, без страха, только смирение да эта странная благодарность: признала, значит, меня.
Ушла она на рассвете легла у крыльца, голову на лапы, просто заснула. Я нашёл её утром.
Похоронили рядом с Валей. Анна только кивнула: «Мама была бы рада».
Вечером она протянула связку ключей.
Мне кажется, мама хотела бы, чтобы вы остались. Правда.
Я держал в руках старый ключ от этого дома, который когда-то бросил и думал всё, не нужно. А теперь самое дорогое.
А ты? спрашиваю тихо. Ты хочешь, чтобы я остался?
Анна выдохнула:
Да Дом не должен пустовать. И мне нужен отец.
Слово это настолько простое, а я боялся всю жизнь. Не потому что не хотел, а потому что не умел. Может быть, пока жив ещё можно научиться.
Хорошо, сказал я. Я останусь.
Квартиру в городе вскоре продал, перебрался окончательно. Огород разбил, крышу подлатал, починил дом. Тишина здесь теперь как родная, дышит вместе со мной.
Каждый день я стал навещать кладбище, рассказывать Вале и Шельме всё, что у меня нового: про погоду, как картошка взошла, кого в деревне встретил.
И кажется мне, слушают. И на душе тихо, спокойно. Такого давно не бывало Очень давно.
