Мне двадцать девять, и я всегда думала, что брак это уют и безопасность. Будто супруг не просто муж, а вместе с ним приходит спокойствие и покой, где можно сбросить маску, вдохнуть полной грудью и знать, что если за окном метель и все не по плану… дома тебя никто не обидит.
Но у меня все вышло наоборот.
На улице я была героиней: улыбалась, болтала, всем рассказывала, как счастлива. А дома… дома я приспособилась ходить на цыпочках, тщательно взвешивать каждое слово, быть осторожной с каждым жестом как будто я не хозяйка в своей квартире, а гостья на чужой кухне.
И ведь не из-за мужа моего, Егора.
А из-за его мамы Валентины Ивановны.
Когда мы с Егором познакомились, он сказал:
Мама у меня женщина с характером… Иногда может сказать резко, но добрая, правда!
Я тогда отмахнулась: «Ну кого сейчас трудной мамой удивишь? Трудности решаемы договоримся!»
Вот только, как выяснилось, бывают не просто сложные люди, а профессиональные контролёры жизни других.
После свадьбы Валентина Ивановна стала захаживать «на минутку». Сначала по выходным, потом и в среду заглянет, и в четверг вдруг окажется рядом. А потом ее торба с пирожками поселилась в прихожей так, будто это ее квартира. В один из дней она пришла с запасным ключом. Откуда, почему я не спросила. Думала: «Не стоит заводить скандал. Все само уляжется».
Но не уляжется она как-то незаметно переехала к нам со всеми своими ритуалами.
Входила без звонка, шарила по холодильнику, заглядывала во все шкафы, устроила ревизию вещей. Однажды я открыла платяной шкаф, застыла от ужаса: бельё пересортировано, платье запрятано за зимней курткой, половины вещей нет.
А где мои две любимые блузки? спросила я.
Она пожала плечами, невозмутимо:
Слишком много тряпья! Да и, честно дешёвая всякая. Я избавила тебя.
В груди у меня будто раскалённую пуговицу положили. Но я снова проглотила обиду. Не хотела казаться мелочной быть «той самой» невесткой, с которой одни проблемы. Всегда пыталась сохранять воспитанность.
На это она и рассчитывала.
Постепенно Валентина Ивановна освоилась и начала мастерски унижать меня не в лоб, а так улыбкой под стать шахматной партии:
Ой, ты какая нежная…
Я бы такую юбку не носила, но… дело молодое.
Хозяйка из тебя, мягко скажем, слабо выходит…
Не беда, всему научу!
После каждой фразы улыбка и интонация, которая делает тебя или истеричкой, если ответишь, или тряпкой, если промолчишь.
Скоро она стала вмешиваться буквально во всё.
Что я готовлю. Что покупаю. На что трачу деньги. Сколько рублей ушло на продукты. Когда убираю. Когда возвращаюсь домой. Почему поздно. Почему не позвонила.
Однажды, пока Егор был в душе, она уселась напротив меня, как интервьюер на собеседовании:
Скажи, ты вообще умеешь быть женой?
Я не поняла, что она имеет в виду.
В каком смысле?
Смотрит на меня так, что я внезапно ощущаю себя школьницей на пересдаче:
Вот гляжу я на тебя не стараешься особо. Муж должен чувствовать, что дома его ждёт настоящая женщина, не чужое лицо.
Я сижу, и у меня волосы шевелятся от шока: в нашем доме, за нашим столом, она говорит, как будто я тут временная. Как будто вот-вот меня выпишет и переоформит право собственности.
А страшнее всего то, что Егор… её не останавливал.
Если я жаловалась, он бурчал:
Она ж просто помочь хочет.
Если плакала успокаивал:
Не принимай близко к сердцу. Она так всё время говорит.
Если просила поставить границу:
Я не могу с мамой ссориться.
И, знаешь, между строк читалось другое:
«Здесь ты одна. За тебя никто не вступится.»
Парадокс был в том, что для окружающих Валентина Ивановна почти святая.
Продукты приносит, на рынок ходит, роллы накручивает, рассказывает друзьям, как любит меня:
Сноха как родная дочь!
А потом, когда мы остаёмся вдвоём, взгляд как на конкурента.
Однажды вечером я пришла вымотанная. Работа выбила все силы, хотелось просто лечь и смотреть в потолок.
Уже на пороге почувствовала неладное: всё идеально прибрано… но нигде не видно меня. В воздухе её духи. На столе её скатерть. В ванной её полотенца. В кухне её кастрюли. Подруга, косметика, был стёрт мой след.
Заглянула в спальню. И там промёрзла.
Она разобрала мою тумбочку. Мои вещи, мои кремы, мои секреты всё пересчитано.
Села на кровать, а в этот момент появляется Валентина Ивановна радостная, спокойная:
Я тут подубралась. Ну нельзя же так никакой женственности. Порядок должен быть!
Я ей:
Вы не имели права тут быть!
Улыбка становится шире:
Так это раньше была комната сына. Я его здесь баюкала. Здесь ночные молитвы читала. Ты мне не указ.
В тот момент меня будто обдало ледяной водой.
Всё стало кристально ясно.
Она не приходила помогать она приходила меня заменить.
Показывать, что кем бы ты ни была, как бы ни старалась здесь корона только одна. И у неё на голове.
Дальше был вечер ещё хуже.
Семейный ужин, но командует она:
Сынок, не ешь это желудок твой не поймёт. Вот лучше моего попробуй!
Егор встаёт и идёт, как послушный мальчик в детсаде.
Я сижу у стола, чувствую себя чужой.
Вдруг спокойно говорю:
Я так не могу.
Оба смотрят, будто я здесь ругаюсь матом.
Он:
Что значит «не можешь»?
Я:
Значит, не собираюсь быть третьей лишней.
Валентина Ивановна расхохоталась:
Ой, драма! Внучка, померещилось тебе.
Егор вздохнул:
Ольга, ну хватит опять ты начинаешь!
И вот тут что-то во мне сломалось.
Тихо.
Без истерик, без тарелок в стену просто момент, когда перестаешь надеяться.
Перестаёшь верить, перестаёшь бороться.
Просто понимаешь.
Я сказала:
Я хочу спокойную жизнь. Свой дом. Хочу быть женщиной рядом с мужчиной, а не оправдываться в каждом взгляде. Если тут для меня места нет я больше не буду за него драться.
И ушла в спальню.
Он не пришёл.
Не остановил.
И это было страшнее всего.
Может, если бы он подошёл и сказал: «Прости. Я не прав. Я справлюсь.»
Видеть бы его усилия я бы осталась.
Но он задержался там. С мамой.
Я лежала в темноте и слышала, как они разговаривают на кухне, смеются, будто меня нет.
А наутро я встала, заправила кровать, и впервые за долгое время почувствовала ясность.
Ясную мысль, как лезвие:
«Я тут не чья-то учебная заготовка, не украшение, не служанка в чужом доме.»
Собрала вещи.
Он увидел, губы побелели:
Ты что? Куда?
Я:
Ухожу.
Он:
Не может быть! Это крайность!
Улыбнулась, тихо:
Крайность была, когда я молчала. Когда меня унижали в твоём присутствии. Когда ты не защитил меня.
Потянулся взять за руку:
Она такая… не воспринимай так.
А я сказала самое главное в жизни:
Я ухожу не из-за неё. Я ухожу из-за тебя. Потому что ты это позволил.
Взяла чемодан.
Вышла.
Когда дверь захлопнулась никакой боли.
Почувствовала свободу.
Потому что когда женщине становится страшно в собственном доме, она уже не живёт она приспосабливается.
А я приспосабливаться больше не хочу.
Я хочу жить.
И впервые выбрала себя.
