Мне пятьдесят пять, и вот уже пять лет, как я вдова. После смерти мужа над моей жизнью разлилась тишина, странная и густая, ужасающая своей прозрачностью как самый глухой снег в феврале где-нибудь на окраине Киева, куда меня унесло сном. В этом сне я будто впервые смогла признать: мой муж вовсе не был тем «замечательным отцом», о котором годами судачили соседки и даже двоюродная бабушка из Полтавы. Он был человеком, который приносил за́рплату и этим его роль завершалась. Надёжный кормилец, да. Но кормилец и отец не одно и то же. А мне самой приходилось держать на хрупких плечах целую семью, пока он гордо объявлял всем гостям: «Главное, что я обеспечиваю!»
Когда мы ещё жили вместе, снаружи всё казалось идеалом: он работает, деньги в дом приносит, у нас всегда были новые сапоги и мандарины к Новому году, и никто не думал спрашивать, чего не хватает. Люди с улыбкой говорили мне:
Какой у тебя золотой муж!
И я старалась убедить в этом и себя: проще ведь благодарить судьбу, чем признаваться самой себе в пустоте. Но правда была иной: он приходил домой, ел борщ, принимал душ, включал новости по телевизору и день его был окончен. Мой день, наоборот, только начинался: после своей работы я жила ещё для четверых для детей, для него, для дома и в самую последнюю очередь для самой себя.
Дети выросли с матерью, у которой восемь рук и глаз со всех сторон, и с отцом, чья забота была материальна и исчерпывалась очередным переводом ста гривен. Он не знал, какой размер у ботинок сына, как зовут учительницу у дочери, не помнил даты родительских собраний. Если ребёнок вдруг просыпался ночью с температурой, муж только ворчал:
И что ты теперь будешь делать?
Если рубашка оказывалась порванной, он смотрел так, будто я заведующая хозяйством при техникуме:
Ты у меня умная, почини, милая.
Это дежурное «ты у меня умная» звучало, как мягкий запрет: «Я заниматься не собираюсь».
Я всегда просыпалась раньше всех. Собирала завтраки, гладила школьные формы, искала пропавшие варежки, проверяла домашние задания. Если что-то забывалось открытка, приглашение или носок виновата, естественно, была я. По традициям нашего дома отец лишь «помогает», а мама обязана всё охватить.
Муж, с другой стороны, устраивал представления, которые все одобряли. Иногда возвращался из супермаркета с пакетом:
Смотри, милая, и я что-то делаю!
Или в пятницу приносил домой пиццу и говорил детям:
Видели? Папа вас балует!
Для детей это было событие, а для меня дополнительные тарелки, уборка, бесконечные планы на выходные и суета по кругу. Он получал овации, я ещё одно задание на уикенд.
Я злилась, и тут же тихо винила себя: ведь он деньгами обеспечивает! Попадала в ту же ловушку наших матерей: «Не бьёт, не гуляет, деньги приносит значит, жаловаться нельзя». Я молчала, ловила себя на странной усталости, как будто это и есть норма, которую все женщины Восточной Европы принимают вместе с фамилией мужа.
Особенно остро я поняла всё на одной родительской встрече, когда у сына обнаружились проблемы с математикой, и нужно было пойти в школу вместе. Я сказала мужу вечером:
Завтра, пожалуйста, в школу со мной.
Он посмотрел так, будто я требую перенести Карпаты:
У меня работа, Катюша.
Я тоже работаю, говорю, но всё равно пойду.
Он ответил одной фразой, которая осталась у меня в голове навсегда:
Ну, это же твои дела.
Как будто образование ребёнка исключительно женское дело. Как будто дети принадлежат только мне.
Так было всегда: прививки, врачи, учебники, сменка, разрешения на экскурсии, поделки, дни рождения, гостей, торт, костюм на Масленицу если он проявлялся где-то, все говорили: «Образцовый отец!» Если я это считалась обыденностью. Но самое тяжёлое не количество дел, а вечное одиночество среди хлопот, пока другой человек получает признание просто за то, что существует.
Дома муж не знал даже, где лежит его шампунь или батарейка к пульту.
Катюша, у меня закончился дезодорант, купи, пожалуйста.
Маме нужна тетрадь, запиши, не забудь!
Я стала памятью, записной книжкой, журналом, логистикой, кладовой и всем этим одновременно. Это выматывает и забирает душу. Потому что брак это, в моём сне, огромный рюкзак, а плечи для него только мои.
Люди снаружи удивлялись:
Но твой муж прекрасный человек!
Говорили так, потому что он не валялся на скамьях под подъездом, не бросал нас без гроша, был приветлив и даже по выходным мыл свою «Волгу». Никто не видел, как за дверями женщина молча глотает усталость, боясь попросить большего, ведь получает «главное» деньги.
Годы спустя я попробовала осторожно поговорить:
Ты знаешь, иногда мне кажется, что я всё тащу одна.
Он ни секунды не думая ответил:
Я ведь работаю, милая, что ещё тебе надо?
Эта фраза была ледяной плёткой по спине значит, его работа с него сняла все остальные обязанности, а моя любовь обязана была закрыть всё остальное.
Когда он ушёл, ударом стала не только смерть, но и образовавшаяся вокруг пустота. На её фоне всё стало явно: иногда меня пронзала боль, иногда злость, а иногда я ловила странное облегчение, за которое мне было стыдно. Странным образом мне наконец стало легко дышать. В доме никто не спрашивал:
А что у нас на ужин, Катюш?
Я перестала быть услугой.
Первые месяцы жила на автопилоте. Взрослые дети просили:
Мама, отдохни хоть немного.
Только я и отдыхать не умела, ведь десятилетиями всё планировала и решала. Просыпалась в пять, по привычке проверяла холодильник, составляла список продуктов а потом стояла на кухне и думала: «И что мне теперь делать с этим бесконечным временем?» Только тогда поняла, как невыносимо тяжёлой была моя жизнь. Места для себя не оставалось всё было срочно, всё для других.
На поминках знакомые снова говорили:
Он был прекрасным отцом.
Я кивала машинально, а внутри звучало:
Нет. Он был просто оплачивающим отцом.
Когда детям требовалась добрая рука, я их обнимала. Когда плакали я протягивала платок. Когда путались я слушала. Его же поддержка звучала так: «Куплю тебе что-нибудь, дам денег, не плачь» этого было мало, и я устала страшно. Растиражированную похвалу пустоты я воспринимаю теперь как насмешку.
Дети теперь видят то, чего раньше не замечали. Сын как-то заметил:
Мам, я ни разу не видел, чтобы папа помыл посуду.
Другой добавил:
А меня он ни разу не спрашивал как я себя чувствую.
Я промолчала: им больно, мне больно, и мы привыкли это принимать, будто по-другому нельзя.
Прошло пять лет. Я не могу сказать, что муж был чудовищем был «правильный» человек: накормил, одел, никого не обидел. Но теперь я могу сказать то, чего когда-то боялась: он очень удобно устроился. Он жил так, чтобы все радовались «доброму отцу», если только хватало денег, а на все остальное махнул рукой. Настроился на то, что я всегда рядом, всегда всё решаю, всё помню и всё исправляю без ошибок.
Да и я сама устроилась из страха упасть, ведь с детьми, работой и бытом падать было некогда. Я стала женщиной, которая у всех «сильная», а сама смертельно устала быть сильной, не имея права показать это.
Иногда думаю: что бы было, прояви я смелость в начале, поставь границы? Или он был из тех, кто поймёт только, когда уже поздно? Больно признать даже в «правильности» я была одна, всех устраивало, что я «идеальная», и никому не было дела до самой меня.
Теперь, когда слышу, как кто-то в маршрутке говорит:
Я уж хороший отец детей кормлю,
я не хлопаю по плечу. Я вижу за этим фразу:
Я плачу, а ты делаешь всё остальное.
А я делала всё остальное.
Я пишу это не из жалости, а потому что печаль вдовы не только горе. Это счёт к жизни. Поглядываю назад и, словно идя по снегу сквозь столетний сон, принимаю, что брак мой не был чудом, был надёжным но дался мне ценой спины, головы, бессонницы и такой унылой тоски, которую никто не заметил, потому что я для всех была «в порядке».
