Мне 69 лет, и полгода назад мой муж ушёл в мир иной. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было. Были только мы двое — наш труд, наша жизнь, наши привычки, наши маленькие радости. Сначала всё начиналось как нечто обычное — усталость, боль, которая то появлялась, то уходила, обследования, которые казались несрочными. Потом — анализы, больницы, процедуры. Я была рядом с ним на каждом шагу. Я выучила расписание его лекарств. Запомнила, какие продукты ему нельзя. Научилась угадывать по взгляду, когда боль не даёт спать. А я просто сидела рядом и держала его за руку, ведь иногда больше ничего сделать нельзя, кроме как просто быть рядом. Я вставала раньше него, чтобы приготовить завтрак. Помогала ему мыться, когда не было сил. Говорила с ним, рассказывала мелочи, чтобы отвлечь… но бывало, он не отвечал. Не потому, что не хотел, а потому что тело уже сдавалось. В тот день, когда он ушёл, он лежал в постели и держал меня за руку. Не было громких слов. Не было сцен. Он просто… перестал быть. В один момент он был здесь… а в другой — уже нет. Я позвонила в скорую. Но было слишком поздно. День прощания был странным. Пришли люди, которых я не видела много лет. Говорили слова, которые проходили мимо: «Он был хорошим человеком», «Теперь он в покое», «Держитесь». Я только кивала, даже не понимая, чему именно. Потом все ушли. А дом… стал огромным. Не потому, что он большой, а потому что в нём больше нет жизни. Самое тяжёлое — ночи. Я ложусь рано, не выношу тишины. Мы смотрели вместе новости, он всегда шутил, смешил меня, спрашивал, не сделать ли чаю. Теперь я оставляю телевизор включенным, лишь бы слышать чьи-то голоса. Лишь бы не чувствовать, как всё опустело. У меня нет детей, которым можно позвонить. Нет внуков. Некому сказать, что сегодня болит спина, что врач поменял лекарство, что мне стало плохо и некому подать воду. Воскресенья тяжёлые, как камень. Раньше мы ходили в парк. Покупали хлеб, возвращались медленно, будто времени у нас впереди — бесконечность. Он всегда ходил чуть медленнее, а я шутила, что он упрямый, а он смеялся. Теперь хожу одна. Люди смотрят с жалостью… или совсем не смотрят. В магазине беру только самое необходимое, ведь больше не знаю, для кого готовить еду. Бывают дни, когда я ни с кем не разговариваю. Целыми днями. Иногда сама удивляюсь, услышав свой голос, когда здоровается сосед, — как будто давно его не использовала. Я не жалею, что у нас не было детей. Но только теперь понимаю, что значит стареть одной. Всё становится медленнее. Тяжелее. Тише. Никто не ждёт. Никто не спрашивает, как ты добрался домой. Никто не волнуется, выпил ли ты свои таблетки. Я всё ещё здесь, потому что… у меня нет другого выбора. Я встаю. Делаю всё, что нужно. Потом снова ложусь. Я не ищу жалости. Не хочу, чтобы меня жалели. Я просто хотела это сказать вслух: Когда теряешь человека, с которым прожил всю жизнь, вокруг остаётся только пустота, и всё остальное теряет смысл.

Мне шестьдесят девять лет, и полгода назад мой муж ушёл в мир иной. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было. Были только мы мы и наша работа, наш быт, наши привычки и радости, такие маленькие, что сторонний человек едва бы их заметил.

Всё началось будто бы с обыденного: усталость, боль, что приходила и уходила, редкие визиты к врачам ничего срочного. А потом начались анализы, больницы, процедуры. Я была рядом каждую минуту.

Я знала наизусть расписание его лекарств. Запомнила продукты, которые теперь нельзя было приносить домой. Научилась читать в его взгляде ту боль, что не отпускала его по ночам. Тогда я просто сидела рядом, держала его за руку ведь иногда человеку остаётся только одно: быть рядом, когда он нужен сильнее всего.

Я вставала раньше, чтобы приготовить ему завтрак. Помогала ему купаться, когда сил уже не было вовсе. Болтала с ним о пустяках, лишь бы отвлекался от мыслей… но всё чаще он не отвечал не потому, что не хотел, а потому что тело его уже сдавалось.

В тот последний день он лежал в своей кровати, крепко держал меня за руку. Не было никаких громких признаний, не было сцен. Просто в какой-то миг он был здесь… а в другой его не стало.

Я вызвала «скорую». Но всё было уже напрасно.

День прощания был странным. Пришли люди, которых я и не вспоминала годами. Говорили слова, будто бы мимо меня: «Хороший был человек», «Теперь он в покое», «Держитесь, Марина Павловна, вы сильная». Я кивала не понимала даже, чему.

Потом все ушли. И дом… стал пустым. Не потому что большой, а потому что жизни в нём больше нет.

Ночи самые трудные. Я ложусь раньше, чтобы хоть как-то убежать от тишины. Мы раньше смотрели новости вместе. Он всегда что-нибудь комментировал, шутил, веселил меня, а потом спрашивал, не хочу ли чаю.

Теперь телевизор включён просто так, для фона чтобы хоть какие-то голоса звучали, чтобы не оглушила пустота.

У меня нет детей, не к кому позвонить. Нет внуков. Некому пожаловаться, что вчера болела спина, или что врач поменял мне таблетки, или что мне вдруг стало плохо, а воды никто не подал.

Воскресенья самые тяжёлые. Раньше мы гуляли в Измайловском парке. Покупали сдобу, медленно шли домой, будто всё время наше. Он всегда отставал, а я подшучивала: «Упрямый ты мой», а он смеялся.

Теперь я хожу одна. Люди смотрят с сочувствием… или вообще не замечают. В магазине беру самое необходимое я уже не знаю, ради кого стоит готовить.

Бывают дни, когда я не говорю ни слова. Целый день. Иногда удивляюсь собственному голосу, если кто-то из соседей поздоровается он будто становится чужим, давно не слышанным.

Я не жалею, что у нас не было детей. Но теперь, только теперь, понимаю, что значит старость наедине с собой.

Всё стало медленнее. Тяжелее. Тише. Некому тебя ждать. Некому спросить: «Ты добралась?» Некому напомнить о лекарствах.

Я всё ещё здесь просто потому что… у меня нет другого выбора. Я встаю. Делаю всё, что надо. А потом снова ложусь. Не ищу жалости. Не хочу, чтобы меня жалели.

Мне просто захотелось это произнести вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь, мир вокруг вдруг перестаёт иметь смысл.