Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома. Вышла на улицу, поймала такси за углом и не вернулась. Брату было пять. С тех пор всё в квартире изменилось. Папа начал делать то, чего никогда раньше не делал: вставал рано, чтобы приготовить завтрак, учился стирать вещи, гладить школьную форму, неуклюже заплетать нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибается с мерками для каши, как пережаривает продукты, как забывает разделить белые вещи от цветных. Но он никогда не позволял, чтобы нам чего-то не хватало. Возвращался усталым с работы и садился разбирать домашние задания, подписывать тетрадки, готовить перекусы на следующий день. Мама больше никогда не приходила. Папа так и не привел другую женщину в наш дом, никогда не называл никого своей спутницей. Мы знали, что он иногда задерживается, у него есть своя жизнь, но она никогда не проникала в наши стены. В квартире были только я и брат. Я ни разу не слышала, чтобы он признавался в новой любви. Его рутина — работать, возвращаться, готовить, стирать, ложиться спать и всё повторять. По выходным он водил нас в парк, на пруд, в торговый центр — даже просто посмотреть витрины. Научился плести косы, пришивать пуговицы, собирать обеды. Когда в школе устраивали праздники и требовались костюмы, мастерил их из картона и старых тканей. Никогда не жаловался. Никогда не говорил: «Это не моё дело». Год назад папа ушёл к Богу. Всё произошло быстро. Не было времени для долгих прощаний. Когда мы разбирали его вещи, нашли старые тетради, где он записывал расходы, важные даты, заметки вроде «оплатить кружок», «купить обувь», «отвести дочку к врачу». Не было любовных писем, фотографий с другой женщиной, никаких следов романтической жизни. Только следы человека, который жил ради детей. С тех пор, как его не стало, один вопрос не даёт мне покоя: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. А папа остался и, кажется, отказался от своего. Он не создал новую семью, не был ни для кого приоритетом, кроме нас. Сегодня я понимаю, что у меня был удивительный отец. Но также осознаю: он был мужчиной, который остался один, чтобы мы не были одни. И это тяжело. Потому что теперь, когда его больше нет, я не знаю, получал ли он ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома. Она вышла на улицу Лесную, махнула рукой и зеленая «Волга» растворилась в утренней дымке. Моя сестра Ксения была совсем мала ей было пять. С тех пор наш дом будто стал другим, где мебель двигалась сама и часы тикали задом наперед.

Папа начал делать странные вещи вставал с рассветом, чтобы варить овсянку, учился стирать бельё в корыте с ледяной водой, гладил наши школьные формы с железной утюгом, пытался заплести Ксении косы, а у меня всегда выбивалась прядь. Я смотрела, как он пересаливает суп, забывает разделить белые полотенца от цветных простыней, и всё равно никогда не позволял, чтобы чего-то нам не хватало. Вечером он возвращался усталый, с запахом завода, садился проворонить наши домашние задания, ставил свою лохматую подпись и готовил нам на завтра бутерброды с сыром.

Мама не возвращалась даже во сне. Папа не приводил в дом никого, ни разу не представил нам другую женщину будто бы для нашего дома на улице Лесной не существовало времён года. Мы знали, что он иногда задерживался допоздна, но его душа возвращалась домой вместе с ним. В нашем мире были только я и Ксения, и дежурные слова папы что любовь теперь выражается только делами.

В выходные он водил нас в осенний парк им. Горького, к извилистой Москве-реке или в универмаг напротив вокзала, где мы долго рассматривали игрушечных зайцев за витриной, будто искали маму среди них. Он научился делать косички, пришивать пуговицы, варить борщ из картошки и свеклы, а костюмы для школьных праздников мастерил из картона и старого пальто. Ни разу не сказал «Это не мое дело». Ни разу не жаловался, даже если чайник кривился на плите, а носки исчезали из стирки, будто в другом мире.

Прошлой весной папа ушел к Богу. Всё случилось так внезапно, что даже звон церковных колоколов казался нам отголоском сна. Перебирая его вещи, я обнаружила толстую тетрадь в красной обложке, где он записывал: «Оплатить квартплату 1500 рублей», «Купить Ксении сапоги», «Сводить Анастасию к врачу». Не нашла ни писем с признаниями, ни фотографий с другими женщинами, только обрывки заметок, следы заботы о нас.

С тех пор меня не отпускает вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье: может быть, на другом берегу реки или между строк старых газет. А папа остался и будто от всего своего отказался ради нас. Он не создал новый очаг, не стал любимым никем, кроме нас с Ксенией.

Теперь, когда дома за окном шумит ветер, я понимаю, что у меня был удивительный отец, будто бы из старого советского фильма настоящий герой. Но всё равно чувствую тяжесть: ведь он остался один, чтобы мы не были одиноки. И в этом пересекается грусть с благодарностью. Потому что, когда его нет, я продолжаю гадать: получил ли он хоть крупицу той любви, которую на самом деле заслуживал.