А сколько тебе твой бывший перечисляет на Мишу? голос Галины Петровны звучал во сне, будто падающий снег: из ниоткуда, вязко и холодно.
Татьяна сидела на кухне не кухня, а гирлянда яблок, разливающаяся по стенам, скатерть вся в чайных пятнах, и пирог, будто запечённое солнце под стеклянным куполом. Пирог яблочный, потому что Галина Петровна не признаёт другой. Она смотрела Татьяне в лоб, будто искала там карту мира.
Мы справляемся, едва выдохнула Татьяна, опершись на свою любимую чашку с золотой обводкой. Но чашка стала керосиновой лампой, и чай в одно мгновение превратился в прошлогодний иней.
Я не о том. У Галины Петровны пальцы барабанили по скатерти, а маникюр мерцал, как мартовские сосульки. Ты же знаешь, Миша в школу пошёл. Деньги, деньги, деньги… Форма, тетрадки, кружки, продлёнка. Кошелёк, как печка зимой сколько ни клади, а всё пусто.
Слова расплывались, и вместо буквы «М» на воздухе рисовались снежинки. Татьяна видела, как тратится зима, но весна никак не наступает.
Кто платит больше? Твой бывший или мой Паша?
Тишина стекала со стен, каплями цокая по полу. Где-то за окном скрипела «Жигули», а наверху хохотал ребёнок хохот пролетал сквозняком через занавески, которые Татьяна сшила сама, будто пытаясь залатать небо.
Мы справляемся, повторила Татьяна, и голос был тонкий, ледяной, как апрельская лужа. Паша не жалуется.
Конечно, не жалуется! свекровь сбросила со спины плед из обид. Он упрямый, в Василия пошёл. Ты, Миша, все на нём. Мысли мои, как кружевные салфетки, развесила на просушку. Пашка мой вас всех кормит.
Татьяна хотела возразить, но губы превратились в старую резинку для волос ни слова не вытянуть. Галина Петровна ушла в коридор громко, как дождь по крыше. Сумка щёлкнула замком, плащ хрустнул непогодой.
Подработку ищи, Танюша, шепнула свекровь на пороге, и голос был мягкий, как застарелый пух. Я ж сына не для того растила, чтобы чужого ребёнка содержал.
Дверь исчезла в складках сна. На коврике, где чёрный медведь держал табличку «Добро пожаловать», Татьяна стояла, будто ждала электричку на заброшенной станции.
Вечер наполнился обыденностью: Миша собирал конструктор, собирая из разноцветных кубиков свою крепость ума; Паша шумел посудой, и сковорода превращалась в звонкую медаль. Всё по-старому, а в голове заело: «чужой ребёнок, чужой ребёнок…»
Когда гул дня растворился, Татьяна села рядом с Пашей на кухне.
Паш, ты не думаешь, что слишком много тратишь на Мишу? спросила она, устало глядя в подвешенный над плитой календарь, где март забыл снять валенки.
Паша смотрел, будто первый раз увидел её лицо.
Миша мой сын, Таня. Да хоть бы сто бумаг было по-другому написано. Он мой, и точка. Я его люблю. Ты о чём вообще?
Татьяна улыбнулась и спрятала свой январский холод под матрас. Но слова свекрови всё равно оставались за пазухой иголкой, которую достать нельзя.
Полгода протекло, как Волга в южном августе.
Татьяна сидела сбоку ванны, а в руке у неё была полосатая зебра теста две полоски, как трасса между грозой и радугой. Показала Паше он кружил её по полу, а Миша прыгал, требуя стать старшим братом и обещая сразу же обучить сестру секретам лего и марсианских запусков.
Беременность прошла, как затянувшаяся полярная ночь: тихо-невидимо. В марте родилась Сонечка на Пашу похожа глазами, а нос крошечный, мамин. Миша не отступал от кроватки ни на шаг, охраняя дочь весны.
Казалось, теперь всё переписано золотыми чернилами. Может, и свекровь растает?
Спустя две недели после выписки Галина Петровна снова явилась. На кухне трое: она, Паша, Татьяна. Чай остывал в стакане, а Сонечка спала в кроватке на подушке из снежных облаков.
Танюша, ты ведь теперь в декрете. А расходы на Мишу не уменьшаются. Как компенсировать?
В груди у Татьяны проступила дыра, будто йоко выбили крышу у старой бани.
Я думаю, что ты должна позвонить Мишиному отцу и потребовать больше. Это его дело ребёнка содержать. Паша ни при чём. Хватит эксплуатировать моего сына…
Паша шлёпнул ладонью по столу чайные ложки подпрыгнули, а блюдце прыгнуло с подоконника.
Мама, хватит, и голос его был суров, как соборная колокольня зимой.
Галина Петровна поджала губы, будто калач очередной мякиш жёсткости отщипнула.
Я забочусь о Паше и Сонечке! Разве преступление материнская тревога?
О чём тревожиться? У меня семья! Паша будто прирос плечами к креслу. Я счастлив.
Тратишь силы на чужого ребёнка! свекровь хлопнула по столу ладонью. Дочь ведь у тебя есть родная! А этот зачем его…
Татьяна вздрогнула, исчезая в себя, становясь лужицей на майском солнце: её Миша, который раскрывает миру валентинки на все праздники «этот»!
Миша мой сын, отчеканил Паша. Документы здесь ни при чём. Я его люблю, мы семья. Если тебе не по пути с этим, то иди одна.
Галина Петровна выскочила, как снег на крышу, стул впечатался в холодильник, а голос взял тональность метели:
Губишь себя ради них! Не для того я сына растила!
Из детской донёсся плач сначала, как песня северного ветра, потом настойчивей.
Татьяна бросилась к Сонечке укачивала, прижимала её так, будто держала кусочек лета прямо в ладонях. С улицы ворвался звук дверь захлопнулась, и стены окутались ватой.
Затем наступил снег ничего не шумело, нечего было прятать, всё растворялось на ладонях.
Соня задышала ровно, зарывшись в мамино плечо. Татьяна стояла на месте, не смея дышать.
Тихо скрипнула дверь вошёл Паша, лицо у него было усталым и нежным, как последняя звезда апреля. Он подошёл, обнял Татьяну и Соню разом, и в этом объятии спряталась целая жизнь.
Мама человек непростой, выдохнул он в её волосы. Но я не дам ей разрушить наш покой. Она к нам пока не придёт.
Татьяна посмотрела ему в глаза, и в них отражалась вся весна и капля прошлой зимы.
Они уцелели. Их маленькая семья осталась на своём островке, среди снегов и яблок, между ветром и светом.
