Телефон задрожал в моих руках в 20:47 сообщение, от которого сердце едва не оборвалось.
«Михаил, это Валентина Гавриловна, соседка через дачу. Свет на крыльце у ваших родителей погас. Я стучалась, но никто не открыл. Они ведь всегда зажигают вечером».
Я не стал отвечать. Просто вдавил газ до упора.
Много лет этот фонарь был не просто лампочкой это было обещание. Не было дня, когда он не светил: ни во время метелей, ни при перебоях с электричеством, ни даже тогда, когда мама вернулась после операции на бедре. Его свет стал для нашего петербургского двора настоящим маяком. Солнышко уйдёт за Нева лампа загорится. И так всегда.
Я мчался к ним со скоростью под сто сорок по кольцевой, хотя на табличке девяносто. Моя новая электромашина за полтора миллиона гривен неслась почти бесшумно, но в голове стоял страшный гул. Только что я вышел из ресторана возле Московского проспекта, где за бутылку вина оставил больше, чем родители тратят на еду за неделю. Разговаривал там о «неподъёмности рынка», пока часы отсчитывали минуты а я уже знал, что опаздываю.
Во дворе их дом показался черной коробкой. Ни огонька.
Ноябрьский питерский ветер пробирает до костей, но в доме было холоднее. Тишина резкая, как лед.
Пап, мама?
Я подсветил телефонным фонарём гостиную.
Не включай верхний свет, сынок, прозвучал сиплый голос из тени.
Я всё же щёлкнул выключателем.
Отец, бывший слесарь с Балтийского завода, человек, который когда-то вручную притягивал станочные детали по сорок кило, сидел на краю дивана, закутавшись в зимнюю телогрейку, вязаную шапку до самых бровей и шерстяные перчатки.
Мама скрючилась в кресле под ворохом ватных одеял то ли спит, то ли просто отключилась.
Дыхание у обоих шло паром у себя дома, в зале.
Пап, что происходит? я упал на колени перед ним. Почему нет тепла? На улице минус.
Он не смотрел. Мял потертые варежки и прятал глаза.
Опять цены подняли, Мишенька, прошептал он. Надбавка большая, чем ждали. Решили поменьше топить да в одежде дома ходить
Пап, тут же мерзляк. Так нельзя жить.
Обходимся! с надрывом сказал он, голос словно вырвался сквозь зубы. У нас план.
На столе валялась груда неоплаченных счетов, листовка благотворительной столовой, и его недельный органайзер с лекарствами.
Я потянулся к коробочке: вторник, среда пусто. Смотрю понедельник таблетки переломлены напополам. Острыми, неровными кусками.
Папа, мой голос дрожал, это же сердце. Их нельзя дробить! Это не аспирин. Нужна вся доза.
Он резко выдернул органайзер. Руки тряслись.
Знаешь, сколько теперь доплачивать надо? Страховку пересчитали. Девять тысяч гривен за месяц. Девять! Это вся еда. Это коммуналка.
Посмотрел на меня: глаза усталые, мокрые.
Я посчитал. Если принимать половинку, хватит до следущей пенсии. Я выбрал свет, а не полную дозу. Но потом
Кивнул на окно:
Сегодня лампочка на крыльце сгорела. Встал поменять потемнело в глазах Наверное, от половины таблетки. Сел и не смог подняться. Слишком холодно.
Я встал, мутило в животе.
Я командую отделом из пятидесяти инженеров, рассуждаю о «масштабировании» и «квартальном росте». Думаю, зачтётся ли абонемент в бассейн для налоговой.
А мои родители те, кто научил меня держать ложку, кто оплатил обучение, кто подписался поручителем под мою первую Ладу, сидят под Питером, в темноте, выбирая между переохлаждением и инфарктом.
Почему не позвонили? слёзы сами текли.
Мы знаем, что ты занят, послышался голос мамы из-под покрывала. Она не спала. У тебя своя жизнь, Миша, свои заботы. Не хотели быть обузой.
Обузой.
Когда-то они мне нос вытирали, когда болел, чтобы я не оставался в долгах за учёбу, платили последний рубль. А сейчас замерзают, чтобы мне не пришлось лишний раз вспоминать о них.
Я подошёл к термостату. Выключено.
Поставил на 22 градуса.
В кухне тоска: полупустая пачка дешёвого молока, банка солёных огурцов, кусок ржаного хлеба, как камень. Ни мяса, ни фруктов.
Открыл приложение на телефоне, заказал продукты.
Миша, не надо, попытался вскочить отец, нам не нужна подачка.
Это не милостыня, папа! выкрикнул я, гнев пронёсся по комнатам. Это сын, который до сих пор не понимал.
Сел к нему, обнял через ватник. Лёгкий стал, крошечный когда он усох так?
Вы не самостоятельные сейчас. Вы страдаете. Мир такой, что людям, вроде вас, нечем платить. А я был слишком занят, чтобы заметить, что вы скатываетесь вниз
Остался ночевать.
Сделал им гренки из позавчерашнего хлеба, разогрел томатный суп из старой банки. Смотрел, как едят, будто неделями не видели горячего.
Проверил почту «Последнее предупреждение», «Увеличение тарифа», «Изменение условий».
Все письма говорили: старики не гордость, а тягость для общества.
Я устроился на полу зала так слушал, как включается батарея, как ровно дышат родители, страшась, вдруг всё оборвётся.
Утром позвонил на работу:
Я в отпуске неделю, сказал.
Миш, квартальный отчёт во вторник, всё горит, ответил начальник.
Родители у меня действительно горят. Отчёт подождёт.
Положил трубку.
Весь день заклеивал окна, оформил автоматическую оплату коммуналки с карточки, часами выбивал у страховой «льготную программу», о которой они почему-то «забыли» упомянуть.
Перед закатом вышел на крыльцо.
Выкрутил перегоревшую лампу, вставил современную светодиодную на десять лет хватит.
Щёлкнул выключателем свет разлился по двору.
Это уже не лампочка. Это знак.
Что родителям тепло.
Что они под защитой.
Что кому-то не всё равно.
Но когда я вечером вышел за воротник двора, глядя, как мягкий свет тает в зеркале машины, меня пронзила страшная мысль.
Сколько ещё огней сегодня не горит?
Сколько ещё отцов и матерей, по всей стране, сейчас сидят в куртках у своих столов и режут таблетки пополам?
Сколько из них слишком горды, чтобы просить помощи, и слишком бедны, чтобы выжить в зиму?
Мы думаем, что всё у них хорошо потому что не жалуются.
Думаем, «пенсия» хватает.
Что «золотые годы» действительно золотые.
А на деле они ржавые.
Сделай вот что.
Не звони родителям только с «Как дела?». Они соврут. Скажут, что всё хорошо не захотят тревожить.
Приди в гости.
Загляни в холодильник: есть ли там еда?
Проверь, тёплый ли дом.
Открой коробку с таблетками: лежат ли половинки?
Настоящая любовь не открытка ко дню рождения.
Иногда любовь это просто оплатить коммуналку,
чтобы отец не выбирал между
тёплым домом
и своим сердцемПросто сядь рядом, молча возьми за руку ведь родители умеют слышать даже сквозь тишину. Принеси хлеба, сваренный бульон, почини лампу, заведи разговор не про погоду, а про их сердце и их нужды.
Пусть твой свет загорится первым. Тогда ещё одна жизнь согреется. Может быть, твоя.
