— Море отменяется, — сказал Леонид, не отрываясь от телефона. — К нам мать едет.
Я стояла посреди спальни с раскрытым чемоданом. В руках — купальник, новый, с биркой. Первый за семь лет.
— Как — отменяется? — я аккуратно положила купальник на кровать. — Билеты куплены. Невозвратные. Двести восемьдесят тысяч, Леонид.
Он потёр переносицу и опустился на край дивана. Так он делал каждый раз, когда разговор шёл не туда, куда ему хотелось.
— Ну а что я сделаю? Она уже взяла билет на поезд. Послезавтра будет. Не скажу же я ей — разворачивайся.
Семь лет мы были женаты. И за эти семь лет я ни разу не была в отпуске. Не на море, не в санатории, не в соседнем городе на выходные. Нигде. Первый год — медовый месяц в Сочи, три дня, потому что Надежда Павловна позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят — рабочее для её возраста. Я это знала точно, потому что я фармацевт и каждый день вижу такие цифры на рецептах.
С тех пор — ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отдых, появлялась Надежда Павловна. Четвёртый раз за семь лет. Как по расписанию.
— Леонид, — я села рядом, стараясь говорить ровно. — Мы копили на этот отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены. По двенадцать часов. Ты же видел, как я приходила.
— Вижу, — он всё ещё смотрел в телефон. — Но мать важнее.
Я поправила очки. Пальцы соскользнули — руки были сухие, в трещинах от антисептиков. Восемь лет в аптеке — кожа как наждачная бумага.
— Важнее чего? — спросила я.
— Важнее моря, Римма, — он наконец посмотрел на меня. — Мать одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Понимала, что Надежда Павловна живёт в Воронеже, в своей трёхкомнатной квартире, с подругой-соседкой, которая заходит к ней каждый день. Что она сама ездит на рынок, сама носит сумки, сама делает заготовки на зиму — по двадцать банок. И что каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка Леониду: «Сынок, я соскучилась, приеду на недельку».
«Неделька» растягивалась на две. Потом на три. Один раз Надежда Павловна прожила у нас месяц и уехала только потому, что соседка позвонила и сказала, что у неё в квартире прорвало трубу.
— Я не буду отменять, — сказала я. — Поезжай сам. Встречай маму. А я полечу.
Леонид поднял голову. Так, будто я предложила что-то неприличное.
— Ты куда полетишь? Одна? Без мужа?
— С Соней.
— Нет, — он встал. — Нет, Римма. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдалась. Как четыре раза до этого. Положила купальник обратно в шкаф, закрыла чемодан и убрала его на антресоль.
Двести восемьдесят тысяч сгорели. Невозвратные.
А через два дня в прихожей стояла Надежда Павловна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних огурцов.
— Ну, показывайте, что тут у вас, — сказала она, оглядывая коридор. — Обои-то пора бы сменить. Леонид, ты что, с женой совсем за квартирой не следите?
***
Надежда Павловна прожила у нас три недели.
За первые два дня она переставила всё на кухне. Кастрюли — в другой шкаф. Специи — на другую полку. Доски — под мойку, «потому что так гигиеничнее». Я работала по двенадцать часов и приходила в квартиру, где ничего не могла найти.
— Надежда Павловна, — сказала я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. — Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела на меня поверх очков. Тяжёлый взгляд сверху вниз — хотя я была на полголовы выше.
— Ты, Римма, привыкла к беспорядку. Это не порядок, это хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
— Мне так удобно, — сказала я.
— А мне — нет. И Леониду тоже. Да, Леонид?
Леонид сидел за столом с телефоном и молчал. Плечи сгорбились, как всегда, когда мать обращалась к нему.
— Мам, — сказал он. — Ну ладно.
«Ну ладно» — это всё, что я услышала. Не «Римма права» и не «мам, это её кухня». «Ну ладно».
На пятый день Надежда Павловна взялась за шторы. Я купила их в прошлом году — льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они совпадали с обивкой кресла и подушками. Восемь тысяч рублей.
Прихожу с работы — шторы лежат на кресле, свёрнутые. На окнах — белый тюль, который Надежда Павловна привезла с собой.
— Это что? — спросила я.
— Это нормальные занавески, — сказала она, постукивая пальцем по столу. — А не тряпки. Горчичный — это цвет для больницы, не для дома.
Я молчала три секунды. Потом сняла её тюль, сложила и положила на табуретку. Достала свои шторы и начала вешать.
Руки не дрожали. На этот раз — нет.
— Что ты делаешь? — голос Надежды Павловны стал ниже.
— Вешаю свои шторы, — сказала я, не оборачиваясь. — Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет штор выбираю я.
Тишина длилась секунд пять. Потом Надежда Павловна встала из-за стола и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер в коридоре. Голос — приглушённый, но слова разобрать можно: «Леонид, твоя жена хамит мне. Я не привыкла к такому обращению».
Леонид вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так, что Соня в своей комнате вздрогнула.
— Ты что устроила? — спросил он с порога.
— Я повесила свои шторы.
— Мать расстроена! Она для нас привезла, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на него. На его широкие плечи, которые прямо сейчас были развёрнуты, потому что мать была не в комнате, а за стеной. При ней он горбился. При мне — расправлял спину.
— Леонид, — сказала я. — Я сказала «спасибо» за огурцы. За варенье. За пирожки. Но шторы в моём доме буду выбирать я.
— Это НАШ дом!
— Тогда почему решения принимает твоя мама?
Он не ответил. Потёр переносицу, развернулся и ушёл к матери.
Вечером Соня подошла ко мне в кухне. Тихая, с учебником в руках, будто зашла за водой.
— Мам, — сказала она. — Он ей звонит каждый раз. Перед каждым отпуском. Я слышала.
— Что ты слышала?
— Он говорит: «Мам, мы собираемся ехать тогда-то». И она приезжает. Каждый раз.
Я поставила чайник на плиту и стояла, слушая, как закипает вода. Значит, не случайность. Не совпадение. Четыре раза подряд — это система.
Соня стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Мам, ты в порядке?
— Да, — сказала я. — Иди делай уроки.
Но в порядке я не была. Я достала телефон, открыла заметки и посчитала. Первый раз — медовый месяц, путёвка на троих, сто двадцать тысяч. Второй — Турция, два года назад, сто девяносто тысяч. Третий — Калининград, прошлой весной, билеты и отель на пятьдесят тысяч. Четвёртый — эти двести восемьдесят.
Шестьсот сорок тысяч рублей. За семь лет. Все сгорели.
А Леонид за это время дважды возил мать в Кисловодск. По санаторным путёвкам. Оба раза — на общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налила себе чай. Руки были спокойные. Решение ещё не созрело, но внутри что-то уже сместилось.
Через месяц после отъезда Надежды Павловны я позвала подругу на ужин. Валя работала со мной в аптеке, мы знали друг друга девять лет.
Леонид ушёл к приятелю смотреть футбол. Соня сидела у себя. Мы с Валей открыли вино, нарезали сыр, расположились на кухне. Первый нормальный вечер за долгое время.
— Ну как ты? — спросила Валя. — Куда этим летом?
— Никуда, — сказала я и улыбнулась. Привыкла уже к этому вопросу.
— Опять?
— Опять.
Валя покачала головой. Она знала. Все знали.
И тут раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Надежда Павловна. С сумкой и пакетом.
— Леонид сказал, заезжай, ты одна дома, — сказала она. — Решила тебя проведать. А то что-то давно не виделись.
Месяц. Месяц прошёл. И это «давно».
Она зашла, увидела Валю, села за стол. Я налила ей чай, потому что вино Надежда Павловна не пила и не одобряла.
Минут десять разговор шёл нормально. А потом Валя спросила:
— Надежда Павловна, а вы путешествуете?
И началось.
— А то! — Надежда Павловна выпрямилась на стуле. — Леонид меня в Кисловодск возил. Два раза. Нарзанные ванны, массаж, горы. Красота!
Она повернулась ко мне.
— А ты, Римма, где была-то за последнее время? Что-то я от тебя ни одной фотографии не видела. Вообще нигде?
Я поправила очки.
— Нет, — сказала я. — Нигде.
— Вот видишь, — Надежда Павловна обратилась к Вале, как будто объясняла что-то само собой разумеющееся. — Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Леонид ей предлагает — она отказывается. Сама виновата. Я в её годы уже весь Крым объехала.
Валя посмотрела на меня. Я заметила, как она сжала губы.
— Надежда Павловна, — сказала Валя. — Римма не ездит не потому, что не хочет.
— А почему же?
Валя замолчала. Посмотрела на меня — спрашивала взглядом разрешения.
И я ответила сама.
— Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, — сказала я. Голос был ровный. Я не кричала. Просто перечисляла. — Четыре раза за семь лет. Медовый месяц — вы позвонили, и мы вернулись. Турция — вы приехали за день до вылета. Калининград — то же самое. В этом году — море. Двести восемьдесят тысяч невозвратных. Всего — шестьсот сорок тысяч рублей. Я посчитала.
Надежда Павловна перестала стучать пальцем по столу. Её рука замерла на полпути к чашке.
— Ты что такое несёшь?
— Я говорю цифры, — ответила я. — Не претензии. Цифры. Даты могу назвать, если нужно.
Тишина.
Валя поднялась, сказала, что ей пора. Я проводила её до двери. Когда вернулась на кухню, Надежда Павловна уже набирала Леонида.
Через двадцать минут он влетел в квартиру.
— Ты зачем маму при посторонних позоришь? — он стоял в прихожей, не снимая ботинок.
— Я не позорила. Я назвала суммы.
— Какие суммы? О чём ты?
— О шестистах сорока тысячах рублей, которые мы потеряли на отменённых поездках. За все годы нашего брака.
Леонид посмотрел на мать. Надежда Павловна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Сынок, — сказала она. — Либо я, либо эта.
— Мам, — Леонид потёр переносицу.
— Она должна извиниться, — отрезала Надежда Павловна.
Леонид повернулся ко мне.
— Римма. Извинись перед мамой.
Я сняла очки, протёрла их полой кофты. Без них всё немного расплывалось — и Леонид, и его мать, и прихожая с их ботинками.
— Нет, — сказала я. — Не буду.
— Тогда я уезжаю к маме, — сказал он. — Пока ты не придёшь в себя.
— Хорошо, — ответила я.
Он ждал другого ответа. Я это видела по тому, как дёрнулся его подбородок. Но я молчала, и он тоже молчал. Потом взял куртку и вышел. Надежда Павловна пошла за ним. Сумку с огурцами оставила в прихожей.
Я села на табуретку в пустой кухне. Ноги гудели после смены. Двенадцать часов за прилавком, а потом вот это. Но внутри было ясно — как бывает ясно в небе после грозы.
Он вернулся через три дня. Без извинений. Без разговора. Просто пришёл, повесил куртку и сел ужинать. Надежда Павловна уехала к себе в Воронеж.
Но через неделю Леонид начал разговаривать со мной короткими фразами. «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Соню». И я поняла, что он наказывает меня молчанием. За то, что я не извинилась.
А ещё через неделю я начала откладывать деньги. На отдельный счёт. О котором он не знал.
Год прошёл быстро. Соне исполнилось шестнадцать, и я сама оформила ей загранпаспорт. Леонид подписал согласие, даже не спросив зачем. Ему было всё равно, пока мать не звонила.
В мае я купила билеты. Двое — я и Соня. Анталия, отель три звезды, девять ночей. Оплатила со своего счёта — того самого, о котором Леонид не знал. Сорок семь тысяч с зарплаты я откладывала каждый месяц. За год набралось достаточно.
Билеты взяла возвратные. На этот раз я учла опыт.
И сказала Леониду:
— Давай поедем все вместе. В июне. Я нашла хороший вариант.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке. Потом кивнул.
— Ладно. Давай попробуем.
Две недели я ждала. Собирала чемоданы. Купила Соне новые сандалии и панаму. Себе — крем от загара, который в нашей аптеке стоил на двадцать процентов дешевле, потому что скидка для сотрудников.
За четыре дня до вылета Леонид пришёл с работы позже обычного. Сел за стол, положил телефон экраном вниз. Я уже знала этот жест. Телефон экраном вниз — значит, звонил матери. Или она ему.
— Римма, — начал он.
И я почувствовала, как сжались пальцы. Ногти впились в ладони. Не от злости — от ожидания. Потому что я знала, что он скажет. Знала за четыре дня.
— Мать едет. Надо встретить.
— Когда? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Послезавтра.
Послезавтра. Два дня до вылета.
— Леонид, — сказала я. — Ты ей позвонил?
— Что?
— Ты ей позвонил и рассказал, что мы летим?
Он отвёл глаза. Потёр переносицу. И я поняла — да. Позвонил. Как четыре раза до этого. Рассказал дату, рассказал маршрут, и Надежда Павловна тут же купила билет на поезд. Как по часам.
— Она соскучилась, — сказал Леонид. — Ей семьдесят пять в этом году.
— Семьдесят четыре, — поправила я. — В ноябре будет семьдесят пять.
Он махнул рукой.
— Какая разница. Мать — одна. Мы у неё одни. Море никуда не денется.
И вот тут я вспомнила. Все семь лет. Каждое «море никуда не денется». Каждый купальник с биркой. Каждый чемодан, который я доставала и убирала обратно. Шестьсот сорок тысяч рублей. Четыре сорванных поездки. Двенадцатичасовые смены, от которых трескалась кожа на руках.
— Хорошо, — сказала я.
Леонид выдохнул. Расслабился. Подумал, что я снова сдалась.
— Вот и умница, — сказал он. — Я маме перезвоню, скажу, чтобы постельное бельё взяла своё, у нас запасного мало.
Я кивнула. Вышла из кухни. Зашла в комнату Сони.
— Собирайся, — сказала я. — Мы летим послезавтра.
Соня подняла глаза от телефона.
— Мам, он же сказал—
— Я знаю, что он сказал. Собирай чемодан. Купальник, книжки, зарядка. Паспорт у меня.
Соня смотрела на меня секунды три. Потом улыбнулась — впервые за месяц — и полезла за рюкзаком.
Я вернулась на кухню. Леонид сидел за столом с телефоном, уже обсуждая с Надеждой Павловной, какие простыни ей привезти.
— Леонид, — сказала я. — Я не отменяю билеты.
Он поднял голову.
— В смысле?
— В прямом. Я лечу с Соней. Ты остаёшься. Встречай маму.
Телефон замолчал. Надежда Павловна на том конце, наверное, тоже затихла.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Семь лет, Леонид. Семь лет я не была в отпуске. Четыре раза мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю, по двенадцать часов, и у меня трескаются руки от антисептика. Мне сорок восемь лет. И я хочу увидеть море.
— А мать? Что я ей скажу?
— Скажи, что твоя жена уехала отдыхать. Впервые за семь лет.
Он встал. Стул скрипнул по полу.
— Римма, если ты уедешь — это, — он запнулся. — Это неуважение. К моей маме. Ко мне.
— А четыре отменённых отпуска — это уважение ко мне?
Он не ответил. Стоял, сжимая телефон. Из динамика донёсся голос Надежды Павловны: «Леонид! Что там? Что она говорит?»
Я повернулась и вышла из кухни.
Ночь я не спала. Сидела в комнате Сони, проверяла документы. Два паспорта — мой и дочери. Бронь отеля. Страховка. Трансфер. Всё было оплачено.
Утром я написала записку. Короткую, на листке из блокнота:
«Леонид, мы с Соней улетели. Вернёмся через десять дней. Встречай маму. Нам нужен этот отпуск. Римма».
Положила записку на кухонный стол, рядом с его кружкой. Взяла два чемодана, разбудила Соню, вызвала такси.
На пороге обернулась. Квартира была тихая. Леонид спал.
— Поехали, — сказала я Соне.
В такси Соня молчала минут пять. Потом спросила:
— Мам, а он будет злиться?
— Будет, — сказала я.
— И что?
Я посмотрела в окно. Утренний город плыл мимо — серый, привычный. Через четыре часа я увижу море. Впервые за семь лет.
— И ничего, — ответила я.
В аэропорту я выключила телефон. Включила уже в самолёте, когда мы набрали высоту. Двенадцать пропущенных вызовов от Леонида. Три сообщения от Надежды Павловны: «Римма, ты что творишь?», «Верни ребёнка!», «Я этого так не оставлю!».
Я убрала телефон в сумку. Соня рядом читала книгу. За иллюминатором были облака.
Море оказалось тёплым.
Прошло три недели. Мы с Соней вернулись загорелые. В холодильнике стояли банки с огурцами — Надежда Павловна привезла. На столе — записка, моя, та самая. Леонид не убрал её.
Он сидел в зале, когда мы вошли. Посмотрел на нас и ничего не сказал. Потом встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась.
С тех пор он спит на диване в зале. Разговаривает со мной через Соню: «Скажи маме, что я на работе», «Спроси у мамы, где квитанция». Надежда Павловна звонит каждый вечер. Соня говорит, что слышит через стену: «Сынок, она тебя не уважает. Это не жена, это наказание».
А я сплю спокойно. Впервые за семь лет. На тумбочке — ракушка, которую Соня нашла на пляже.
Муж говорит, что я предала семью. Свекровь говорит, что я бросила мужа ради курорта. А я думаю, что за семь лет без единого дня отдыха можно один раз решить за себя.
Перегнула я с этой запиской и побегом? Или за семь лет без отпуска имела право улететь без его разрешения?
