Мой секрет
Лежать на холодном, плотном после дневной оттепели и ночного ледяного прихвата снегу оказалось даже приятно. Внутри всё кипело, кровь билась в висках, грудь ныла, лицо жгло, а во рту пересохло, будто в пустыне. Я зачерпнул пригоршню снега, медленно раздвинул онемевшие губы и сунул его себе в рот. Снег был спасением от жажды: только привкус железа всё портил. Из разбитых десен сочилась кровь, которую я проглатывал и кашлял, не имея сил ни развернуться, ни выплюнуть.
Снег слегка гасил боль, и мне хотелось благодарить его, будто саму зиму. Бесплатная анестезия, слава Богу! Но полной тишины в сознании не наступало: боль отступала только туда, где алое солнце опускалось за горизонт, освещая закатные облака. Смотреть на этот закат тоже пытка: глаза жгло от прозрачного огня.
Я зажмурился, и перед глазами остался только мутный рыжеватый круг солнца.
Спрятаться бы куда-нибудь в овраг, в канаву, свернуться клубком, затаиться, согреться собственным теплом, как побитый щенок. Но все желания обрывались бессилием: ноги лежали тяжелыми поленьями, по ним порой пробегали судороги
Я попытался перекатиться на бок, оперся на правую руку, но тут же остро кольнуло в плечо.
Ну что ж Ладно, так попробуем сквозь зубы выдавил я. Собственный охрипший и какой-то чужой голос резал слух.
На левом боку, кажется, всё было цело, и вскоре, чуть повозившись, я сумел придвинуться, кое-как сесть, но рука снова ушла в сугроб, и тело будто притянуло к снегу.
Умереть. Тут и сейчас просто сдаться, отпустить всё. Тогда боль перестанет мучить, всё закончится. Что будет дальше, мне уже всё равно. Я слишком замахнулся, выбрал не ту тропу сам виноват, границы свои не рассчитал. Теперь уже назад не выбраться.
Утром будут искать моё тело так обещали. Может, и найдут, а может, волки опередят? Им ведь тоже надо выживать Тогда я хотя бы посмеюсь над врагами: пусть им достанутся только кости.
На поле быстро сгустились сумерки. Жутко клонило в сон я тонул в чёрной пустоте, дрейфовал, как рыба в трещинах февральских льдин. Было даже приятно покинуть реальность, но, возвращаясь, вновь попадал в зону боли: она взрывалась в глазах, потом разливалась по венам, сводила мышцы судорогами, заставляла скрежетать зубами, ломала изнутри. От скуки и бессилия начинала рождаться дикость, пустая, как гулкая банка, но ещё злее от этой внутренней пустоты. Было чувство если броситься на врага без оружия, он испугается твоей безумной ярости. Где-то вдали клокотало желание отомстить. Но я никогда не мог поднять руку на женщину. Месть оставалась невозможной…
Злость запускала в голове ржавые шестерёнки раздумий, пусть и вязло, скрипело, но не давало остановиться.
А где-то в животе, в самых нижних его закоулках, пробивался страх первобытный ужас перед смертью. Только он не давал мне окончательно раствориться в беспамятстве.
Слева в леске выл волк. Я поморщился: Нет, ребятушки! Просто так я вам не достанусь. Все вы волки: и двуногие, и четвероногие. Но мои кости не для вас!
Нужно двигаться. Куда и как всё равно. Пусть ползком, пусть по-пластунски, но нельзя оставаться в этой точке полного ничтожества.
Мама Жалко её. Ждёт меня, волнуется. Как там у неё? Не знал, где я, она не узнает, как всё завершится Хотя, может, скажут. Будет плакать, и я виной её слёзам. Отец проклянёт. Так и надо
Подступила тошнота, слёзы застыл на щеках так и не упав на порванную куртку
Я начал ползти: нелепо подгребал живой рукой, ногами бултыхал по снегу, оставляя кровавые следы, но всё же медленно утаскивал себя подальше от воя
Потом провал в небытие. Не чувствовал ни боли, ни холода, ни страха. Просто пустоту. Как будто, даже если это ад, то ад вполне терпимый. Я готов оставаться там дольше. Демоны, забирайте мне всё равно, мое тело уже не мое.
Но даже в аду я оказался чужим. В лицо хлестанул резкий желтый свет, в рот полилась ледяная вода.
Чего ж не кашляешь? Кашляй, живой будешь, кто-то потрепал по щекам, по-здорому, с болью.
Уууу простонал я, пытался отползти, сплюнул красную кашицу прямо на снег.
Живой, значит. Вот и славно. Ну, что пополз ликующий до дому? Тут дом недалеко. На тулуп ложись я тебя дотащу. Вот так Ловкие, сильные руки переложили меня на тёплый, пахнущий овчиной тулуп. Вот так тебя уделали! Я только слышал машина гудит, фары в поле. Тут у нас место гиблое, сами же приезжают, как на кладбище. Глупые
Мужчина, ворча себе под нос, укладывал меня на тулуп. Сейчас подлатаем тебя, а там посмотрим, что делать.
Я промычал про волков, мол, враги мои скоро явятся. Но вскоре меня обуял сон, и я опять перестал чувствовать только тепло и покой.
Какой ты славный, Максим, какой ты мягкий смеялась Алёна, давая целовать свою округлую шею. Теленок, да? Она хватала меня за щеки, губы её медленно встречали мои, потом быстро одевалась и строго говорила: Уходи. Пора тебе.
Алёна тянулся я в простынях, пропахших крахмалом. Я поспать хочу Рано ещё, на часы посмотри, не гони
Теперь я часто ночевал у Алёны. Она кормила меня, отправляла в ванную, стелила свежее постельное бельё, выключала свет, ждала. После армии мне ужасно не хватало женского тепла. Алёна казалась мне намного ближе и лучше всех студенток, что крутились вокруг.
Я с восхищением смотрел, как она надевала чулки, пряталась за ширмой всё отражалось в зеркале: солнечная, яркая, эта земная женщина!
Сказала, уходи! шептала она, застёгивая молнию на спине. Максим, не надо, тебе же хуже будет. Завтра приходи, слышишь? Завтра
Последний поцелуй и Алёна кидала мне одежду. Уходила на кухню, включала конфорку, молола кофе. Квартира наполнялась этим крепким, чуть жёстким ароматом. Её муж, Павел Семёнович, обожал кофе с перцем, утверждал, что божественно. Она напротив него аккуратная, улыбчивая, как наседка прижавшая ноги, чтобы нечаянно не обмолвиться другим именем
Я выходил в ванную, мылся, смеялся, долго натягивал одежду, а потом наблюдал за Алёной из коридора. Её халат светился на солнце, подчёркивая гармоничные линии фигуры. Она была старше меня лет на десять, но мне это даже льстило: меня выбрала такая необычная женщина среди десятков молодых.
Алена была терпелива к моей неуклюжести, целовалась так, что кружилась голова, разрешала ночевать рядом, быть в её богатой квартире. Она угощала меня блинчиками, смотрела, как я с жадностью ем картофельники, как мну вилку об котлету, как неуклюже роняю рюмку Мы с ней пили на брудершафт, и потом смеялись до слёз, утыкаясь губами в её волшебную шею.
Она не хотела сближения, но я настоял. В метро увидел навязался, провёл до дома. У двери сказала идти, но я спрятался в подъезде, ожидая, в каком окне вспыхнет свет. Первый этаж, окна смотрели прямо во двор. Я видел, как она переодевалась такой желанной она тогда казалась! Потом дворник прогнал меня метлой
Я приходил сюда каждый вечер, стоял под её окнами как наваждение. Маме говорил, что гуляю. Я видел мужа тощий, в домашних трико, ходил по дому с газетой. «Как могла она выйти за такого? Неужели любила?..»
Павел ужинал тихо, потом Она подавала ему чай, а я смотрел из темноты. Иногда он смотрел в окно, резко задёргал шторы. Бывало, я чувствовал себя омерзительно как она может любить такого?
Это долго продолжалось, пока я не влез к Алёне в окно, когда муж уехал. Она испугалась, я прижал руку к её губам а потом уже целовал
Как она пахла! Её волосы, губы, тонкое платье всё имело свой аромат. Мать моя никогда не знала таких духов от неё пахло заводским мылом, дешёвым табаком. Она курила дешёвые сигареты, от этого у неё были жёлтые зубы и она стеснялась улыбки. У Алёны зубки были ровные, белые, как из рекламы. Мама редко красиво одевалась теперь я и сравнивать начал, впервые стал жалеть свою матьХотел бы ей что-то купить вместо этого покупал Алёне цветы, хотя её муж никогда не дарил. Мебель у Алёны была из дорогого дерева, посуда на зависть, драгоценности из наследства. Муж был просто прилипала пользовался имуществом. Но мне всё равно: я бы был с ней и в сарае лишь бы вместе.
Я наслаждался своей женщиной, гордился этим. Она была моя, завоёванная.
Алёна всегда была изысканной: ела, курила, двигалась всё гармонично, как музыка. Однажды первой ночью она таяла в моих руках, я чувствовал её бьющуюся кровь с мужем она просто тянула срок, со мной дышала.
Иногда после ночи приходилось уходить рано.
Вставай, Максим, пора, целовала она после третьей ночи, муж скоро вернётся. Не приходи, неделя и снова будет твоя.
Может, поговорим с ним? По-мужски! хотел я. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне, хочу быть твоим!
Она засмеялась звонко, волосы её рассыпались по плечам, я целовал, твердил: Ты моя Только моя С твоим Павлом разделаюсь быстро.
Ничего тебе не надо знать, Максим, мягко высвободилась она. Пусть всё будет по-прежнему. Я твоя тайна, а ты моя. А теперь иди, пора убираться.
Я обиделся, но в дверях поймал её последний поцелуй. Пусть не жена зато МОЯ. Обо мне она подумает, готовя мужу завтрак; она будет меня сравнивать и я выиграю. Он рогоносец.
Когда я ушел, Алёна начала судорожно прибираться. Муж позвонил: возвращается быстрее, предупредил заранее. Он был деликатен не хотел стирать границы. Она открыла окно чтобы не осталось чужого запаха. Но муж что-то почувствовал, старый лис.
Воняет, Алёна! бросил он чемодан.
Чем же? растерялась она, запахнула халат.
Нечистым, Алёна. Не была ли тут кто без меня?
Он смотрел снизу вверх, тяжело дыша. Она успокоилась, заверила его, что просто курицу испорченной приготовила, предложила кофе растерянно.
Он притянул её к себе за волосы, потом отпустил и вдруг улыбнулся.
Я тебе подарок привез, примерь, муж протянул свёрток серьги с кровавыми камнями, английской застёжкой, потускневшие и велел немедленно надеть.
А что это на них, Павел?.. Она вытерла руки о платье, взяла, но надела: он любил наряжать её, как куклу, иногда заставлял украшения не снимать даже по ночам.
Побуду дома дней пять, потом уеду, говорил за ужином. Дела на мази Где курица, Алёна?
Да я выбросила на помойку, чего в доме держать, отмахнулась она, прикрыв пятно на скатерти салфеткой. Муж усмехнулся, всё понял
… Как только муж уехал, Алёна позвала меня. Я работал тогда на заводе холодильных камер, в Одессе, где выпускали мороженое Алёна его обожала. Я приносил пломбир, кормил её и целовал губы, покрытые крошками.
Я отпросился по болезни и приехал к ней сразу после обеда. Неделю не ночевал дома, не звонил матери пропал Но мне было наплевать: я был молодой, пылкий.
О том, что мама в больнице, узнал утром, встретив на проходной отца тот был такой худой, будто стал совсем прозрачным.
Максим… мать увезли ночью, опять желудок. Навести бы ты её, сжал кепку в руках. Он всегда носил эту старую кепку, в любую погоду.
Я нехотя пошёл, Алёна собирала с собой еды, проявляла заботу, была ангелом
Мама лежала в коридоре на каталке мест не хватило. Её мутило, нянечка ругалась, просила заберите, тут не место. Я злился, требовал уважения какая это клиника?!. А мне казалось странным: почему я трачу свое время на всякие проблемы матери? Её так часто клали в больницу, что я перестал переживать.
Мама медленно ела суп, переданный Алёной, хвалила меня я нетерпеливо смотрел на часы, ждал, когда смогу вернуться к любимой женщине.
Сможешь сама доесть, мам? бросил я, оставляя пакет еды. Не жди меня, отец зайдёт.
Я не знал, что эта еда потом окажется нетронутой, потому что мама не может есть, и ей холодно в коридоре, и злая санитарка ругается Мне было всё равно: я думал только о Алёне.
Вернувшись к ней, увидел: она плачет, сидит на полу. Показала на серьги подарок Павла, те самые, в чёрных пятнах.
Он принес их, чтобы я всё носила, дрожала она. Я хотела почистить, но они такие грязные Максим, унеси их, мне страшно! Их тут не должно быть!
Она обмотала их тряпкой и сунула мне в руки: Выброси, слышишь!
Да перестань Я помою! Павел ведь спросит Я смотрел: действительно, серьги будто в крови. Противно было словно из гнили вынул.
Может, в милицию заявить? предложил я неуверенно. Она только фыркнула: Зачем?.
Я вышел, выбросил кулёк за забор редакции, рядом с её домом. Тогда я не заметил тощего мужчины в плаще, наблюдавшего за мной из тени
Павел Семёнович и его друзья пришли ночью. Мы только уснули, вино крутилось в голове, и я не слышал, как открыли замок, топали тяжёлые сапоги по паркету.
Я пришёл в себя от боли: били кулаками, Алёна визжала, потом смолкла. Я отбивался растерянно, всё болело, во рту медь Вдруг включился свет: Павел сидел в кресле, Алена напротив, глаза опущены.
Извините, тихо сказал муж. Но тут надо забрать кое-что. Алёна, поцелуй мужа приехал.
Он рванул её, впился в губы. Она даже не взглянула.
Павел показала на меня.
А мне не нравится он, Алёна. У матери в больнице она, а он тут у тебя греется. А мать-то надо беречь муж рассмеялся и пнул меня. Я свою мать терпеть не мог, но похоронили по чести. А этот сбежал.
Откуда ты задыхался я.
Тут все у меня под контролем, Максим. Алёна не говорила, в какую историю ты влез? Жалко, парню жизнь смололи
Я ни при чём, сама пришёл! вдруг оттолкнулась от мужа Алёна, стала собирать украшения. Вот твои вещи, бери и уходи Но Павел потребовал надеть именно те злополучные серьги.
Нету они исчезли испугалась Алёна, обернулась на меня. Это ты! Ты украл! Как же так? Я для твоей матери бульон варила, а ты меня обворовал?
На самом деле золотые часы, которые так искал муж, Алёна отдала врачу за аборт: у неё с Максимом мог бы быть ребёнок. Но она этого не хотела, а Аркадий детей иметь не мог
Павел поднял меня дальше я помню плохо. Только холод, белое лицо жены за спиной мужа, который крушил меня на куски
Я не люблю воров, Максим, сказал он потом на снегу. Всё могу простить, а воровство нет. Мое значит, моё.
Я лежал всем телом на снегу, слушал, как машина уехала, только стук крови и мысль: любимая предала Сердце остывало.
В домике старика-егеря я пролежал много дней, он привёл фельдшера, меня латали, судачили.
Всё заживёт, говорил егерь. Побежишь ещё. Только не тяни больше чужое, мальчик
Когда я уже сам стоял на ногах, услышал, как они говорили о том, сколько Павел Семёнович им заплатил за моё спасение. Я обмер, задрожал будто тронулся с ума.
Павел Семёнович добрый, только жадный. А жена хитрая ещё та. Сбывает золото налево, копит, а если попадётся мальчика вроде тебя сдаёт на расправу. Ты не первый Просто теперь выбирай кусок по зубам. Иди, парень
Я вернулся в город только к вечеру и первым делом пошёл в больницу. Может, успею к маме…
Такого у нас нет, закрыла окно администраторша.
Проверьте, я прошу!
После долгождания побрёл домой В окнах горел свет. Я вздохнул, хромая, поднялся.
Мы очень переживали за тебя, сынок, мать не выпускала меня из объятий, наваливала картошку на тарелку. Но потом Павел Семёнович позвонил, сказал, что с тобой всё уладят, посоветовал пока в городе не появляться
Я уронил вилку:
Павел Семёнович?
Да, человек из министерства, он даже помог мне с палаты и лечением. Спасибо, Максим, что попросил!
Она плакала, гладила меня по голове, отец молчал, смотрел пристально. Я не выдержал отвернулся
Годы спустя, уже женатым на Марии, покупая на рынке ёлку в Харькове, я увидел её свою Алёну, прежнюю любовь. Она стояла в ватнике, продавала ёлки. Лицо серое, озлобленное. Узнала, сплюнула.
Павел посадил её тут, на холоде. Ударов не наносил просто был хитрее всех. А Алёна потеряла всё, и новых мальчиков больше не появлялось: красота ушла, жизнь тоже.
Пойдём отсюда, Маша, тихо сказал я жене, здесь деревья неудачные, поедем на базу, сами срубим.
Маша улыбнулась, взяла меня за руку. Она дарила мне тепло, покой, честную любовь то, чего я не мог долго поверить, что заслужил.
И кому же я обязан своим счастливым концом? Разве что тому, кто в своё время был хитрее всех и не велел убить меня. Может это и справедливо
Я понял главное нельзя брать чужое. Желая большего, можно потерять всё. А счастье часто совсем рядом: стоит лишь не предавать добрых, кто тебя любит.
