— Грузчики будут через полчаса, — пряча глаза и нервно крутя в руках ключи от машины, выпалил мой муж Вадим. — Марин, ты только не начинай, ладно?
Я застыла с корзиной для белья в руках. В ней мирно лежали рубашки мужа, ожидая знакомства с нашей новой, купленной всего три дня назад, серебристой стиральной машиной.
— Какие грузчики, Вадик? — спокойно спросила я, хотя внутри уже закипал знакомый коктейль из недоумения и ярости.
— Ну… за машинкой. Я маме пообещал. Ты же знаешь, у неё старая совсем плохая, отжимает через раз. А у нас вон, две зарплаты, мы себе ещё накопим. А маме тяжело. Ей же много не надо, только по-человечески чтобы относились.
Я медленно поставила корзину на пол. Моя новая стиральная машина. Моя прелесть с прямым приводом, бесшумным мотором и функцией обработки паром. Я копила на неё полгода со своих отпускных и премий, потому что наша старая стиралка не просто плохо отжимала — она проводила сеансы экзорцизма над бельём и прыгала по ванной, как раненый трактор, угрожая проломить стену к соседям. И вот теперь, когда в доме наконец-то наступила тихая, чистая эпоха, Нина Павловна решила, что «по-человечески» — это изъять наш комфорт в свою пользу.
Нина Павловна, моя свекровь, вообще обладала удивительным талантом. Она считала себя экспертом во всех областях мироздания, от геополитики до выведения пятен.
Буквально на прошлой неделе мы имели удовольствие общаться на тему стирки.
— Эти ваши современные порошки — чистый яд! — вещала она, сидя на нашей кухне и надменно помешивая чай. — Настоящая хозяйка стирает хозяйственным мылом и горчицей. Горчица ауру ткани очищает! А химия ваша только иммунитет убивает.
— Нина Павловна, — миролюбиво, но с расстановкой ответила я, — горчица органические пятна не расщепляет. Для этого в порошок добавляют энзимы — белковые ферменты. И работают они строго при температуре в сорок градусов, а в кипятке сворачиваются. А ваше мыло на жёсткой воде просто образует кальциевый осадок на нагревательном элементе. Поэтому ваша старая машинка и умерла — ТЭН сгорел от накипи.
Свекровь тогда побагровела, как перезрелый помидор.
— Ишь, химичка нашлась! Я жизнь прожила, а ты меня, женщину с опытом, учить вздумала, хамка неблагодарная!
Она хлопнула дверью с таким пафосом, словно закрывала за собой врата в Рай перед носом у грешников. И вот теперь эта противница современных технологий забирала мою новую, напичканную электроникой машину.
— Хорошо, Вадик, — я прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Грузчики так грузчики. Мама — это святое.
Вадим с облегчением выдохнул. Он явно готовился к истерике, скандалу, битью тарелок. Он не знал, что учительница с двадцатилетним стажем не кричит. Она ставит двойку в журнал и вызывает родителей. В данном случае — саму жизнь.
— Спасибо, Марин, я знал, что ты поймёшь! — засуетился он. — Я старую мамину машинку нам пока привезу…
— Не надо, — отрезала я. — Место только занимать будет. Сдайте её на металлолом.
— А в чем стирать?
— Как в чем? — я мило улыбнулась. — Руками, милый. Но есть один нюанс. Я работаю в школе на полторы ставки и проверяю тетради до полуночи. Я покупала машину, чтобы избавить себя от бытового рабства. Ты распорядился моим решением проблемы, отдав её маме. Значит, теперь проблема грязного белья — твоя.
— Да ладно тебе! — хохотнул Вадим, уже открывая дверь грузчикам. — Постираю, делов-то! Вон, бабушки наши в проруби стирали, и ничего. Справлюсь!
Это была его фатальная ошибка.
Первые три дня Вадим наслаждался статусом «хорошего сына». Нина Павловна звонила каждый вечер и хвасталась соседям, какого золотого мальчика она воспитала. Корзина в нашей ванной тем временем молчаливо и неумолимо наполнялась.
В субботу утром Вадим, потягиваясь, вышел на кухню в ожидании завтрака. На столе его ждала яичница, а рядом стоял синий пластиковый таз, кусок дегтярного мыла и пачка пищевой соды.
— Это что? — напрягся муж.
— Твой инструментарий, — я отпила кофе. — Твои рабочие рубашки, спортивный костюм после зала и наше постельное бельё. Двуспальный пододеяльник, Вадик. Ждет твоих сильных рук. Ты же обещал.
Вадим хмыкнул, взял таз и скрылся в ванной. Шум воды обнадёживал.
Психологический триллер начался через сорок минут. Я сидела в кресле с планшетом, когда из ванной донеслось тяжёлое, прерывистое дыхание. Я заглянула в приоткрытую дверь.
Вадим, красный, как вареный рак, стоял над ванной в клубах пара. Намокший пододеяльник из плотной бязи весил килограммов десять. Он извивался, выскальзывал из рук и отказывался отжиматься. Вода с него текла мутными потоками. Костяшки пальцев мужа уже побелели.
— Что, бабушкин опыт не помогает? — участливо спросила я. — Ты его сначала скрути в жгут, а потом выжимай. И прополоскать не забудь в трёх водах, а то порошок на ткани останется, чесаться будешь.
— Я… сейчас… — пропыхтел Вадим, пытаясь перекинуть мокрого тканевого монстра через край ванны.
К вечеру субботы муж не мог разогнуть спину. Кожа на его руках сморщилась и покраснела. Развешанное по всей квартире бельё капало на подстеленные газеты, создавая атмосферу коммуналки тридцатых годов. Вадим сидел на диване и смотрел в стену пустым взглядом человека, познавшего тщетность бытия.
В этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Мамуля». Вадим, морщась от боли в стёртых пальцах, нажал на громкую связь.
— Вадик! — раздался из динамика возмущённый голос Нины Павловны. — Эта ваша новая дрянь мне всё испортила! Она пищит, мигает красным и заблокировала дверь! Я туда свой пуховик засунула, куртку деда и два шерстяных одеяла, а она, сволочь, ошибку выдаёт и не крутит!
Я подошла поближе и наклонилась к микрофону.
— Нина Павловна, — произнесла я самым мягким учительским тоном. — В современных машинах стоит датчик веса. Пуховик, впитав воду, весит килограммов пятнадцать, плюс одеяла. А лимит барабана — семь килограммов. Вы ей сейчас амортизаторы сорвёте и барабан с оси сбросите. Надо вытащить половину.
— Ты мне зубы не заговаривай своими датчиками! — взвизгнула свекровь. — Вы мне бракованную подсунули, чтобы от матери отделаться! Сбагрили неликвид, благодетели! Я мастера вызову, пусть акт пишет, я на ваш магазин в суд подам за моральный ущерб!
Она возмущалась так громко и самозабвенно, словно выступала на броневике перед профсоюзом обманутых свекровей.
Вадим медленно перевёл взгляд со своих стёртых до красноты рук на телефон. Потом посмотрел на капающий с сушилки пододеяльник, который он выжимал полчаса. В его глазах что-то щёлкнуло. Механизм слепой сыновней покорности дал сбой и рассыпался на шестерёнки.
— Мама, — тихо, но с металлом в голосе сказал Вадим. Свекровь на том конце провода осеклась. — Никакого мастера. Завтра утром я приеду с грузчиками и заберу машинку обратно.
— Как заберёшь?! А я в чем стирать буду?!
— В тазу, мама. С горчицей. Аура будет — закачаешься.
Он сбросил вызов и бросил телефон на диван. В квартире повисла тишина, нарушаемая только мерным звуком падающих капель.
— Грузчики, значит, завтра утром? — уточнила я, возвращаясь к проверке тетрадей.
— В девять ноль-ноль, — жёстко ответил муж, растирая поясницу.
На следующий день серебристая красавица вернулась на своё законное место в нашей ванной. Вадим подключал шланги с такой нежностью и трепетом, будто собирал аппарат искусственного кровообращения. Нина Павловна смертельно обиделась и не звонила нам больше месяца.
Я не стала читать нотаций и говорить «я же говорила». Я просто загрузила в машинку новые рубашки мужа, положила капсулу с энзимами, выбрала режим «сорок градусов» и нажала кнопку «Старт». Машинка тихо заурчала, забирая воду.
Справедливость восторжествовала — без криков, без скандалов. Исключительно силами гравитации, мокрой бязи и неумолимой логики. А Вадим с тех пор, прежде чем сказать маме «конечно, забирай», всегда рефлекторно потирает руки, вспоминая вес мокрого пододеяльника.
