Я отменяю мастера и доставку труб. Посидишь выходные без воды — поймёшь, кто в этом доме мужик.
Это Леонид сообщает мне в спину тоном сурового барина, лишающего рабов права на пресную воду.
— На эти выходные уезжаю к маме. Отдохну от твоих вечных просьб. Попробуй хоть раз решить мужские проблемы сама. Пусть жизнь тебя научит ценить того, кто тянет на себе этот дом.
Он стоит в коридоре с собранной дорожной сумкой, выпятив грудь так, словно под ветровкой прячет орден за спасение галактики.
Леонид годами подаёт любую вкрученную лампочку как подвиг федерального значения, а чек из строительного магазина — как орденскую книжку.
Сейчас он ждёт, что я всплесну руками и повисну на его ноге, умоляя не бросать меня на растерзание сломанному дачному водопроводу.
Я молча перевожу взгляд с его начищенных ботинок на клетку в углу комнаты.
Там, на жёрдочке, чистит перья Пуаро — крупный жако, мой личный пернатый прокурор с феноменальной памятью на чужие глупости.
Пуаро смотрит на Леонида круглым жёлтым глазом и многозначительно крякает.
— Скатертью дорога, Лёня, — спокойно отвечаю я. — Смена деятельности — лучший отдых.
Мужская незаменимость — товар крайне скоропортящийся: стоит один раз обойтись без неё, и она на глазах превращается в обычную профнепригодность.
Но Леонид этого ещё не знает. Он громко фыркает, хлопает входной дверью так, что с потолка сыплется побелка, и отбывает в закат к своей маменьке, Валентине Аркадьевне.
Едва шаги стихают на лестнице, я включаю компьютер.
Заказ на ремонт оформлен на его номер, но оплачивать его предстоит с нашей общей карты.
В истории поиска на компьютере, который муж в порыве драматического ухода забыл выключить, висит отменённая накладная на новый насос, трубы и фитинги.
А рядом — открытая страница переписки.
Я впиваюсь глазами в экран, и моя лёгкая ухмылка быстро сменяется холодным бешенством.
В переписке с приятелем-поставщиком висит короткое сообщение от мужа: «Пусть Наташка пару дней без воды посидит, потом согласится на любую цену».
Лёня не просто хочет оставить меня без воды на выходные, чтобы потом триумфально вернуться спасителем на белом коне.
Он заказал стройматериалы в конторе своего школьного приятеля в три раза дороже рыночной стоимости.
То есть этот «глава семьи» планирует не только устроить мне показательную порку беспомощностью, но и слить из семейного бюджета сорок пять тысяч гривень за то, что на ближайшем строительном рынке в Киеве стоит от силы пятнадцать.
Жалость к мужу испаряется окончательно. Начинается простая арифметика.
За два часа я нахожу прямого поставщика по оптовой базе. За три минуты договариваюсь о доставке на утро субботы.
Ещё пятнадцать минут уходит на то, чтобы найти на местном форуме толкового мастера дядю Витю, который соглашается всё смонтировать за вменяемые деньги, а не за те астрономические суммы, которые муж обычно списывает на «сложность мужского труда».
Выходные на даче под Киевом проходят не просто продуктивно, а с особым циничным удовольствием.
В субботу дядя Витя привозит всё по списку, устанавливает новый насос, перепаивает пластиковую обвязку, меняет фитинги и запускает систему.
Старый, якобы не подлежащий восстановлению агрегат, он тут же при мне разбирает, находит копеечную причину поломки (там просто отошёл контакт) и забирает себе на запчасти, отсчитав мне пять тысяч гривень.
В воскресенье к пяти вечера дача благоухает свежескошенной травой.
Новый насос качает воду с энтузиазмом молодого стахановца, а я сижу на веранде, раскладывая перед собой чеки, гарантийные талоны и накладные.
Картина складывается идеально. Я жду гостей.
Калитка скрипит ровно в шесть. На дорожке появляются двое.
Впереди, как строгая комиссия в зоне стихийного бедствия, шествует свекровь. За ней, напустив на себя скорбный вид уставшего атланта, плетётся Леонид.
Они явно ожидают увидеть разруху, пересохшие грядки и меня, бьющуюся в истерике с гаечным ключом в руках.
— Ну что, Наташенька? — начинает Валентина Аркадьевна, ещё не дойдя до крыльца. Её голос сочится сладким, липким ядом. — Поняла теперь, что мужчина в доме — это голова? Жена без мужа, как говорится, растеряется при первом же гвозде! Лёнечка так переживал, так переживал, всё выходные места себе не находил…
В этот момент из открытого окна гостиной, где стоит перевезённая на лето клетка, доносится бодрое скрипучее кряканье Пуаро:
— Голова уехала! Вода пришла! Голова уехала!
Свекровь осекается, как певица, забывшая фонограмму.
Леонид вытягивает шею и уставляется на новенький кран у стены дома, из которого, переливаясь на солнце, весело капает вода.
Семья — это лодка, где один тихо гребёт, а второй громко критикует течение воды, искренне считая себя капитаном.
— Да что вы, Валентина Аркадьевна, — я даже не поднимаюсь с кресла. — Никакой растерянности. Проходите, присаживайтесь. Вода есть, трубы заменены, напор отличный.
— Как… заменены? — муж моргает. — Кто делал? Ты же ничего в этом не понимаешь! Тебя же обманули сто процентов!
Пуаро, почувствовав благодарную публику, подбирается поближе к прутьям, качает головой и выдаёт следующую тираду, скопировав интонацию мужа до мельчайших ноток хвастовства:
— Сама приползёт! Без меня пропадёт! Пусть почувствует! Пусть почувствует! Герой дивана!
Леонид бледнеет. Свекровь недоумённо оборачивается на окно:
— Лёня, это что птица твоя мелет?
— Это он телевизора наслушался, — жалко оправдывается Леонид, пятясь к калитке.
Его надутая важность на глазах исчезает, уступая место откровенной панике.
Но пернатого прокурора не остановить.
— Маме скажи! Маме скажи! Наташа не сможет! — добивает Пуаро, издав следом мерзкий, булькающий смешок, в котором безошибочно угадывается смех Леонида после бутылочки пива.
На веранде становится так тихо, что слышно, как гудит шмель над клумбой.
Лицо Валентины Аркадьевны заливается густым пунцовым цветом. До неё, наконец, доходит вся глубина сыновьего сценария: он не «переживал», он целенаправленно устроил диверсию, чтобы потом самоутверждаться за мой счёт в её присутствии.
— А теперь о том, кто и кого обманул, — я беру со стола бумаги и ровным движением пододвигаю их на край стола, поближе к съёжившемуся мужу.
— Вот твоя отменённая смета. Сорок пять тысяч гривень за материалы от твоего дружка. А вот мои чеки. Пятнадцать тысяч гривень за всё с доставкой. Плюс пять тысяч от дяди Вити за твой «мёртвый» насос.
Я выдерживаю паузу, глядя, как муж прячет глаза.
— Итого, Лёня: твоя бесценная помощь обошлась бы нашему бюджету в тридцать тысяч чистого убытка.
Леонид смотрит на цифры стеклянными глазами. Он беспомощно шлёпает губами, но слова не идут.
— Лёня… так ты что, хотел с Наташи через своего дружка втрое больше взять? — тихо спрашивает Валентина Аркадьевна.
Она так любит слово «мужик», что впервые за вечер не находит, куда его приложить.
Лишившись своего главного козыря в виде гениального сына, свекровь поджимает губы так, что они превращаются в куриную гузку, и отводит взгляд. Защищать мужчину, который так глупо попался на хвастовстве и растрате, в её картине мира не получается.
Я встаю, опираясь руками на стол, и смотрю мужу прямо в глаза.
Затем собираю бумаги со стола и вкладываю свои чеки в прозрачную пластиковую папку вместе с отменённой сметой.
— Вот это теперь будет храниться в папке «мужские решения». Для истории. Чтобы в следующий раз, когда ты захочешь научить меня жизни, у нас сразу был учебник.
Муж открывает рот, но я жестом его останавливаю.
— Семейный бюджет больше не кормит твоих приятелей. Ни одной сметы, ни одного мастера, ни одного мужского решения без моего согласия. Хочешь быть в доме главным — для начала стань полезным, а не вредным. А пока ты производишь только громкие слова и дефицит денег, будешь делать то, что я скажу.
Я разворачиваюсь и иду в дом. Сзади не слышно ни протестов, ни привычных лекций о женской доле. Только тяжёлое, униженное сопение.
Когда я уже берусь за ручку двери, из окна снова раздаётся радостный крик Пуаро, ставящий в этой истории жирную, окончательную точку:
— Герой дивана! Чек покажи! Чек покажи!
