На разводе жена сказала: «Забирай всё!» а через год муж пожалел, что поверил
Марина смотрит на бумаги, как в чужом сне будто это не с ней. Небо в окне прозрачное, будто небо вообще бывает чужим. Сердце барабанит ледяными пальцами где-то глубоко, но снаружи всё спокойно.
Ну что, ты всё решила? голос Петра звучал будто бы сквозь вату, и раздражение в нём эхом отзывалось по столу, по всему пространству. Дальше что? Как делить будем, как делят яблоко на базаре?
Марина поднимает взгляд, и будто из другого времени смотрит на мужа. В глазах только твёрдость, вылепленная целой бессонной ночью, когда она выясняла то ли живёт, то ли доживает на чьей-то чужой кухне.
Забирай всё, спокойно, странно прозрачно звучит голос.
Всё? Пётр прищурился, став похожим на ворону, притаившуюся на ветке.
Квартиру, дачу в Подмосковье, «Жигули», накопления на книжке… Мне ничего не надо.
Ты что, шуткуешь? он растягивает губы в странной улыбке. Словно весь сон затеян ради какого-то женского манёвра.
Нет, Пётр, не шучу. Тридцать лет я стирала, варила суп, сцеживала тоску в подушку и верила, что потом пойдём к морю. Тридцать лет слушала, что поездки блажь, а уборка смысл жизни. Знаешь, сколько раз я мечтала уехать в Сочи? Двадцать. Поехали трижды. Ты там только брюзжал, как старый карась на лодке дорого, шумно, зачем.
Пётр отмахнулся, как будто от комара.
Опять за своё. Крыша, щи всё же было!
А теперь у тебя будет всё. Поздравляю, Марина улыбается отрешённо, словно уже вышла из этой комнаты.
Адвокат, с лицом, сползающим в удивление, наблюдает рокировку без слёз и ругани. Он привык к скандалам тут же всё как в странном спектакле: женщина отдаёт мир, будто шапку на вешалке.
Вы уверены? шепчет адвокат, будто колдует над заклинанием.
Уверена, отвечает она, словно сбросила кандалы. Пустая жизнь, хоть целиком, хоть пополам, останется пустой.
Пётр внутренне скалится: вот оно! Можно было спорить, хитрить, а тут подарок, как во сне.
Вот это умно! он хлопает ладонью, будто закрывает спор на ярмарке.
Не путай свободу с выгодой, заключает Марина и выводит подпись, как точку над призраком.
Домой едут но как будто летят на разных облаках. Пётр что-то мурлычет марш или детский стишок о ёжике. Машина подпрыгивает на колдобинах, звук свиста растворяется вместе с поздним светом.
Марина не ловит ни слова ей кажется, что стекло растворилось, и она уже смотрит не на улицу, а в другое время. Ели и сосны машут лапами, как собаки из забытого детства, а сердце отбивает ритм юности.
Вот странно: вроде вечер, вроде полдня назад всё было как всегда а вдруг свобода, как свежий ветер, вырывает ком изнутри. Щёка прохладная, улыбка новая. Сон становится жизнью.
Один взгляд сквозь мутное стекло и всё старое отсеивается, как песок сквозь пальцы.
Через три недели Марина оказывается в съёмной малютке в Сергиевом Посаде. Всё бюджетно: кровать, шкаф, стол-коротышка, телевизор-лилипут. На окошке два горшка с фиалками, первая покупка с волей к переменам.
Совсем с ума сошла, гремит по телефону голос сына Андрея. Всё бросила и в дыру пропала?
Не бросила отпустила, мягко, но твёрдо отвечает Марина.
Мама, как? Папа сказал, ты всё отдала сама! Теперь он даже дачу выставил: «Зачем, говорит, одному столько?»
Марина глядит в зеркальце новая стрижка, неброская, дерзкая. Такую Пётр называл бы «девчачьей». Но теперь его мнение только шум, не имеющий веса.
Пусть продаёт. Он всегда умел распоряжаться собственностью.
А ты? У тебя ничего не осталось!
Осталась свобода, Андрюш. И, представь себе, после пятидесяти девяти лет жизнь начинается вдруг заново.
Она становится администратором в частном пансионате у самой окраины города. Работа трудная, но полная своего странного смысла, а свободное время как море после отлива.
Пётр тем временем ходит по квартире, как петух на новом дворе. Всё обошёл вот их «шкода», вот клавиатура пылится, вот счётчик на кухне стрекочет. Теперь никто не скажет: выключи свет, убери хлеб.
Везучий ты, Петруша, смеётся сосед по гаражу, дядя Лёша, прихлёбывая чай с пятой ложкой сахара. Других на разводах обирают до трусов, а ты в шоколаде!
Видно, ума набралась, урезонивает Пётр. Без меня не выживет.
Прошёл месяц. В шкафу чистыми лежат только старые носки. Борща нет, котлеты лишь снятся, холодильник бросает в холод от собственной пустоты.
Ты что, постарел, Петрович? спрашивает начальник, щёлкая мышкой. В чём дело: недосыпаешь?
Всё хорошо, бодрится Пётр. Привыкаю к новому.
Вечером с тоской открывает холодильник: кетчуп, пара плавленых сырков, бутылка минералки всё словно ожило и смотрит на него сверху вниз.
Не пойдёт, мурчит он и заказывает доставку. Курьер приносит пакет и говорит: «Пятьсот шестьдесят рублей».
За что? За картоху и кисель? чуть не роняет ключи Пётр.
Сейчас такая жизнь, пожимает плечами курьер.
Бумажки уходят, всё копится и множится в списках. Коммуналка, интернет, электричество голова начинает гудеть. Всё это было как фон теперь фон стал песней одиночества.
Вся квартира, когда уходит курьер, превращается в пустую ракушку. Большая, модная, но как шкаф без бабушкиных платьев: сквозняк, эхо, пустота. И холодильник шумит, будто зовёт кого-то
Марина, тем временем, на берегу Азовского моря. Лицо подставлено солнцу и ветру слухи про старость оказались сказкой. Вокруг такие же, как она, дамы из «Клуба путешествующих пенсионеров».
Марин, иди к нам! зовёт Лидия Филаретовна, новая приятельница-соседка.
Марина мчится босиком ей навстречу. На ней яркий платок, волосы растрёпаны, и смех искрится, как детство на качелях. «Селфи!» командует Лидия и вытягивает палку.
Вечером, рассматривая фото, Марина впервые за много лет узнаёт женщину с горящими глазами. Щёки порозовели, надбровье расслаблено, в движении парение птицы над сосновым бором. Неужто это она?
Пора делиться этим, и Марина выставляет снимки в свой давно пылью покрытый профиль.
Пётр в Москве сражается с потопом: труба лопнула, на кухне река, мастер приходит с видом буднего волшебника и говорит: «Надо менять весь стояк».
Да где же телефон мастера? стонет Пётр. Марина всегда знала
Он вдруг вспоминает: в памяти жены жило десятки номеров сантехники, врачи, парикмахеры, рецепты фарша и грибной солянки на все случаи. Всё это словно исчезло одним махом, а вместе с ними тепло утра.
Ругательствам не видно конца, кастрюли и тряпки увязают в луже.
Когда вода откачана, Пётр решается заглянуть в соцсети. Видит фото: Марина у моря, в яркой юбке и с юной стрижкой, улыбается миру.
Это что, морок? Пётр увеличивает картинку.
Комментарии греют сердце, но не его: «Марина, какая молодая!», «Лет так на двадцать сбросила!», «Настоящая морская царевна!».
Он листает дальше: Марина с мольбертом на набережной, с подругами за чаем, с охапкой ромашек на скамейке.
Она же должна была страдать! бормочет он, глядя на свою крошку-кухню.
На даче сочится крыша. Надвигается гроза, всё трещит. Пётр звонит Лёше:
Привези гвоздей! Один же не справлюсь.
Я с тёщей в больнице А где Марина? Она всегда помогала.
Уехала. Пётр бросает телефон.
Один на чердаке, мокрый до нитки, скользит ногой и летит вниз. В травмпункте врач-юноша: «Вам повезло: всего растяжение».
Неделю лежать? А кто будет чинить крышу?
Не знаю. Пусть жена поможет.
Пётр молчит жена теперь лишь на фотографиях у моря.
Дни тащатся, доставка еды разоряет карман, готовить больно, скучно, тяжело, даже время стало вязким, как старый кисель.
На третий день он звонит Андрею.
Сын… помоги, старик надорвался…
Я в Петербурге, работа. Можешь маме набрать, она бы с радостью.
Нет, Пётр обрывает разговор. Не надо ей звонить.
Телефон тяжело падает на диван, как заклинание невысказанной тоски.
Две недели спустя удаётся с добром ходить. Первая дорога на дачу: сырость, плесень, заброшенный сад, травы выше забора, яблони, как старухи со сгорбленными спинами. Всё сиротливо, осиротело без хозяйки.
По пути домой остановка у придорожного кафе. Борщ кислый, компот сладок, но глотать тяжело: воспоминания разрастаются, как мох по заборам.
Всё в порядке? спрашивает официантка.
Да Просто всё не так, как было.
Вернувшись домой, Пётр долго смотрит на старые семейные снимки: Кремль, юная Марина, малыш Андрей, свадьба Казалось бы, фото а тянет в прошлое, где было иначе.
Глупый я, шепчет Пётр. Глупый…
Он пишет Марине. Ответ короток, ровен нет в нём ни прошлого, ни ожиданий.
А в маленьком приморском Рыбачьем, где чайки кружат над вечерами и друзья собираются у костра, Марина слушает чужую музыку, пьёт чай и впервые по-настоящему чувствует: вся её жизнь наконец принадлежит только ей.
Странно и радостно: даже в шестьдесят жизнь начинается, если пустить её в свой сон и дать ему стать явью.
