Накануне Нового года мы с мамой зашли в «Детский мир», где меня до дрожи влюбило одно красное вязаное платье с ярнейшей синей окантовкой по низу и рукавам — хотя шли мы всего лишь за гирляндами или дождиком; я долго упрашивала маму, чтобы примерить его, и оно село как будто с меня и шилось, а я стояла и мечтала, как тот самый мальчик из класса увидит меня в нём на празднике, и так не хотелось снимать это платье, что мама, увидев мои слёзы, пообещала купить его после зарплаты; домой ехала счастливая, вместе украсили квартиру и нарядили ёлку, только в холодильнике остался кусочек масла да лёд — мы с нетерпением ждали маминых денег, ведь в советское время и 31 декабря работали, но отпускали пораньше; мама пришла грустная: зарплату задержали, и она чувствовала стыд, что оставила меня без праздничного стола, но мне настроение всё равно не испортилось — я сидела у телевизора, смотрела новогодние фильмы, которых только в эти дни много, а каналов было всего два; мама накрыла на стол картошку с маслом, тёртую морковку с сахаром — больше нечего было, мы сели за стол, мама заплакала, я стала её утешать и сама залилась слезами — от жалости к маме, а не от скудного праздника; потом мы лёгли рядом под одеяло и смотрели концерт, когда пробило 12, соседи вышли на лестничную клетку с шампанским — только мы не пошли; вдруг настойчиво позвонили в дверь — на пороге стояла “страшная” баба Вера, та самая соседка, что всегда нас гоняла за шум, она зашла, осмотрела наш стол и вдруг ушла; спустя двадцать минут уже не звонили, а стучали ногами — мама пошла открывать, и в комнату влетела баба Вера с авоськами: салаты, колбаска, огурцы, полкурицы, конфеты и даже мандарины, а под мышкой — шампанское; она велела маме не стоять столбом и помогала накрывать настоящий Новогодний стол, а потом назвала маму дурой, вытерла ей слёзы рукавом и ушла не прощаясь; после праздника баба Вера ещё долгие годы командовала в нашем дворе и подъезде, никогда не вспоминая о том вечере, и только когда все вместе хоронили её, оказалось, что любили её все — ведь каждому из нас она хоть раз да помогла…

Накануне Нового года мы с мамой заходим в универмаг «Детский мир». Среди множества вещей мне страшно приглянулось одно красное вязаное платье с яркой синей отделкой по подолу и на рукавах. Шли мы вообще-то за каким-то пустяком то ли за гирляндами, то ли за новогодним дождиком

Но я вдруг будто вросла на месте и стала уговаривать маму разрешить хоть примерить это платье. Как только я его надела, оно село как будто его специально для меня вязали. В этот момент в голове уже крутились мечты: понравился мне мальчик из класса, очень хотелось в этом именно платье появиться на школьном празднике, чтобы он заметил меня.

Стою в примерочной, чуть не реву, платье снимать не хочу ни за что. Мама увидела мои слёзы и говорит: «Ну ладно уж, скоро зарплату выдадут давай возьмём». Я только счастлива до ушей!

Домой ехала вприпрыжку, в душе одна радость. Дома сразу бросились украшать квартиру: повесили мишуру, нарядили ёлку. А вот в холодильнике только лёд да кусочек сливочного масла валяется.

С нетерпением ждём мамину зарплату. Как известно, в те советские времена и 31 декабря люди работали, отпускали просто пораньше. Мама приходит с работы грустная: зарплату задержали, так и не выдали перед праздником. В глазах слёзы, в голосе обида, главное стыд, что оставить меня без угощения на Новый год.

Но я ведь, честно, ни капельки не огорчилась праздник внутри всё равно бушует. Сижу перед телевизором, смотрю советские новогодние фильмы, которых полно по нескольким каналам тогда ведь и каналов было всего два. Уютно, тепло. Мама сварила немного картошки, добавила масла, натёрла морковь, посыпала сахаром. И всё! Сели мы за стол; мама вдруг заплакала Я стала её обнимать и утешать, не заметила, как сама уже реву. Не из-за еды, а потому что страшно жалко стало маму.

Потом мы легли под одеяло вместе на диване, обнялись и стали ждать бой курантов. В двенадцать часов соседи уже высыпают на лестничную клетку с бокалами шампанского, с криками и песнями. А мы никуда не выходим, сидим вдвоём.

Вдруг в дверь настойчивый звонок, даже несколько. Мама идёт открывать, а там баба Вера, наша ворчливая соседка, которая вечно меня за что-нибудь ругает: то подъезд не убрала, то громко по лестнице бегаю, то шумно на улице. Баба Вера характерная, жёсткая, дети её слегка побаиваются и недолюбливают.

Вижу, баба Вера уже хорошо встретила Новый год. Что они там с мамой говорят не слышу, но вижу, как она проталкивается к нам в комнату, бросает взгляд на наш скромный стол с картошкой посередине, молча разворачивается и уходит.

Прошло минут двадцать, вдруг в дверь не стучат а по-настоящему пинают! Мама велит мне не выходить, сама идёт открывать. Через минуту в комнату вваливается баба Вера тащит авоськи с банками, коробками, тарелками, под мышкой бутылка шампанского. Отругала маму: «Не стой как истукан, помогай!» и выкладывает на стол всё, что принесла: салаты, колбасу, банку солёных огурцов, половину варёной курицы, шоколад, даже несколько мандаринов.

Мама опять расплакалась, но уже по-другому. Баба Вера обозвала её дурой, вытерла рукавом слёзы, развернулась и пошла к себе домой.

После Нового года баба Вера продолжала держать наш двор в строгости и подъезд в чистоте. Никогда больше она не вспоминала про тот вечер.

А когда спустя годы всем домом хоронили бабу Веру, оказалось все на самом деле любили вредную соседку; каждому она в жизни хоть раз помогла и никто этого не забыл.