Марина Сергеевна, агент по недвижимости, бросила трубку и на секунду уставилась на телефон, будто он сам виноват.
За двадцать два года в профессии она перепродавала квартиры с долгами, с прописанными родственниками, с протекающими трубами и с видом на кладбище. Однажды с попугаем, который ругался на трёх языках. Но включить кота в договор как «обременение» дело ещё не было.
Итак, повторяю условия, бормотала она, листая блокнот. Двухкомнатная, проспект Победы, третий этаж, 62м². Хозяйка скончалась в январе. Наследники сын и дочь из Запорожья. Хотят продать быстро. Кота не забирают, в приют не отдают, усыплять не разрешают. Кот идёт в комплекте.
Она вздохнула и вписала в объявление строку, от которой бы задохнулся любой юрист: «В стоимость входит кот. Торг уместен».
Первый показ был в субботу.
Марина Сергеевна открыла дверь и впустила покупательницу ростовщицу лет пятидесяти пяти в сером пальто. Та переступила порог и остановилась. В квартире пахло, как в доме одинокого пенсионера: лавандовым мылом, старыми книгами, чуть-чуть валерьянкой.
Евдокия Петровна, представилась она, не протягивая руки. А где ваш «бонус»?
Кот сидел на подоконнике в большой комнате огромный, рыжебелый. Он смотрел на Евдокию Петровну, не моргая, в глазах не было ни страха, ни любопытства, лишь усталое, безграничное терпение.
Так смотрят те, кого уже бросали.
Евдокия Петровна прошлась по квартире молча. Пальцем провела по корешкам книг на полке Чехов, Паустовский, Астафьев, выцветшие до дыр. Зайди в кухню на стене отрывной календарь, застрявший на 17м января. На подоконнике три горшка с сухой геранью и пустая миска, ровно у левой ножки табуретки.
Его кто-нибудь кормит? спросила она, не оборачиваясь.
Соседка, ответила Марина Сергеевна. Тамара Ильинична из дома 36. Приходит два раза в день. Наследники ей небольшую сумму платят.
Евдокия Петровна вернулась в комнату. Кот не сдвинул позу: сидел, поджав передние лапы, и смотрел во двор, где качались голые февральские тополя, а между ними шла женщина с коляской.
Как его зовут?
Маркиз, так наследники сказали.
Маркиз, повторила Евдокия Петровна без эмоций.
Кот не повернул головы.
Через три дня она позвонила.
Марина Сергеевна, я подумала район хороший, метро рядом. Но цена всё равно выше рыночной, даже учитывая кота. Ремонт нужен: обои, линолеум. Сниму, если скинут ещё триста гривен.
Попробую договориться, ответила Марина.
Наследники скинули две сотни. Евдокия Петровна согласилась.
Оформление заняло три недели. Евдокия Петровна приезжала в квартиру ещё дважды с рулеткой и блокнотом, мерила стены, записывала, считала. Кот наблюдал. Когда она во второй раз присела у окна, проверяя батарею, он спрыгнул с подоконника, подошёл и сел в полуметре от неё ни ближе, ни дальше.
Привет, сказала она коту.
Маркиз мигнул один раз, медленно, и отвернулся.
Тамара Ильинична из дома 36 оказалась маленькой, сухой женщиной с испуганными глазами. В день подписания акта приёма она ждала Евдокию у двери.
Вы новая хозяйка?
Надеюсь, да.
Расскажу про Маркиза. Нина Васильевна, прежняя хозяйка, «царствие небесное», подобрала его десять лет назад. В ноябре, в подъезде, кот был весь дрёпаный, она его убрала, окормила. С тех пор он ни на шаг от неё не отходит.
Тамара замолчала и говорит тише:
Когда она упала в кухню от инсульта, он лежал рядом. Скорая вскрыла дверь, а кот был у её головы и не отходил.
Евдокия Петровна стояла в дверном проёме, держала в руках связку новых ключей: три штуки два от замков, один от ящика, куда уже некому было заглядывать.
Он не вредный, продолжала Тамара. Не царапает мебель. Но его нельзя держать в руках. Я кормлю его два месяца, а он ко мне ни разу не подошёл. Ест, когда я выхожу. Ставлю миску и за дверь. Возвращаюсь пусто. При мне нет.
Может, боится?
Не боится. Ждёт. Сидит у двери, смотрит каждый вечер в шесть, когда Нина возвращалась с прогулки.
Евдокия Петровна переехала в субботу. Вещей было немного, ей пришлось жить компактно. Двадцать лет работала медсестрой в кардиологии, потом ординатором, потом потеряла работу, жили в съёмной комнате в Бирюлёво, где болели колени и душа. Собственное жильё было мечтой, которую копили девять лет.
Грузчики занесли диван, два шкафа, коробки с посудой. Маркиз исчез. Евдокия нашла его в кладовке он зажался за гладильную доску, прижав уши, огромный и неподвижный.
Понимаю, сказала она ему. Тебе тяжело, мне тоже.
Она поставила миску у той же левой ножки табуретки, где стояла прежняя, и закрыла кухню.
Утром миска была пуста.
Прошёл месяц. Они жили параллельно в одних стенах, но в разных мирах.
Евдокия просыпалась в шесть, пила кофе, шла на дежурство. Устроилась в поликлинику на Профсоюзной, уже не в кардиологии, но после года безработицы выбора не было.
Маркиз появлялся на кухне только после щелчка замка. Она знала это, потому что оставляла на столе свой длинный седеющий волос поперёк миски. Каждый вечер волос лежал на полу значит, кот поел.
По вечерам она садилась в кресло у окна и читала те же книги, что остались от Нины: Чехов, Паустовский, Астафьев. На полях Чехова были мелкие пометки: восклицательные знаки, односложные «да», «точно», «и у меня». Читая их, она ощущала странное, не грусть, а знакомство, будто женщина, которую никогда не встречала, думала так же.
Маркиз тем временем сидел в коридоре у входной двери, ровно в шесть, и ждал.
В конце марта Евдокия простудилась. Грипп за одну ночь поднял температуру до 39, горло болело, каждый сустав ноет. Позвонила на работу, выпила парацетамол и лёгла. Сил, чтобы встать и поесть, не было. Сил, чтобы покормить кота, тоже.
Маркиз, позвала она из спальни хриплым голосом. Прости, сейчас не могу.
Тишина.
Сон её был тяжёлый, с гудящей головой. Проснулась от какогото давления в ногах лёгкого, тёплого, живого.
Маркиз лежал у подножия кровати, свернувшись калачом, смотрел на неё, не моргая. Впервые за месяц он был не в коридоре, не в кладовке, не за гладильной доской, а прямо рядом.
Евдокия не шевельнулась. Боялась, что если двинет его, он уйдёт. Она просто смотрела, он её, и между ними висело молчание, в котором уже не нужны слова.
Ты это знаешь, шепнула она.
Кот прижал уши, опустил голову на лапы и закрыл глаза.
Он не ушёл.
Три дня она болела, и три дня он лежал у неё в ногах. Только к миске он подходил, когда она, собравшись, накладывала корм.
На третий день, когда температура спала и Евдокия сидела на кухне в одеяле с чашкой бульона, Маркиз запрыгнул на табуретку, сел рядом и замурлыкал.
Тихо, с хрипотцой, будто давно не умел, а теперь вспоминал.
Она поставила чашку, сняла очки, протянула руку ладонь вверх.
Кот понюхал её пальцы, ткнулся лбом в ладонь.
Она заплакала. Не от умиления она не из тех, кто плачет от милоты. Плакала, потому что вдруг осознала простую истину: она купила чужую жизнь с чужими книгами и чужим котом, потому что своей ей не хватало. А он остался в чужой жизни с чужой женщиной, потому что его некуда было деть. Два «обременения», два «добавления», два лишних существа, включённых в цену.
И вот они сидят на кухне рядом: пятнадцать кошачьих лет у кота и пятьдесят шесть человеческих у неё, и вместе им тепло.
Маркиз мурлычет, а Евдокия держит ладонь на его тяжёлой голове и понимает, что это, может, и есть то самое когда не ждёшь, не ищешь, не просишь, а всё равно приходит.
К маю она сняла старые обои с мелким коричневым цветочком, покрасила стены в тёплый молочный оттенок. Линолеум оставила денег на всё сразу не хватало, но теперь это уже не важно. Квартира перестала быть чужой, а сама она даже не заметила, когда это случилось.
Книги Нины остались на полке, к ним добавила свои полтора десятка томов. Чехов с пометками всё на том же месте. Иногда открывала его вечером и читала не рассказ, а поля с чужими «да», «точно», «и у меня», кивала.
Герань выкинула, а новую посадила в тот же подоконник, где Маркиз сидел в первый день просмотра. Теперь он реже на нём, чаще на кресле рядом или на её коленях, если вечер длинный.
В шесть часов он уже не ходит к двери.
В июне Марина Сергеевна, риелтор, случайно столкнулась с Евдокией в «Пятёрочке» на проспекте Победы. Евдокия стояла в очереди с котовым кормом и пакетом кефира.
Как квартира? спросила Марина. Жалеете?
Нет.
А кот?
Евдокия помолчала, переложив корм из одной руки в другую.
Знаете, Марина Сергеевна, сказала она, они тогда зря снизили цену. Надо было её поднять.
Марина рассмеялась. Евдокия не улыбнулась она не шутила.
Дома её ждал Маркиз. Он сидел в прихожей у обуви теперь его новое место. Как только щёлкнул замок, он приподнял голову и мигнул один раз, медленно.
Вот так встречают тех, кого действительно ждут.
