Телефон зашёлся в половине седьмого утра, когда Лена ещё стоит в коридоре с одной туфлей в руке. На экране — «Светлана». Она не берёт, пока не натягивает вторую туфлю, и всё-таки нажимает, прижимает плечом.
— Лен, мне срочно нужно тысяч сорок. Дима в лагерь едет, ну этот, языковой, и ещё репетитор по математике, ты же знаешь, какие сейчас цены.
Не «здравствуй», не «как ты». Сразу сорок тысяч и Дима.
— Доброе утро, — говорит Лена.
— Да доброе, доброе. Так что, переведёшь сегодня? А то место в лагере уйдёт.
***
Дима приезжает к ней зимой, когда мальчику два года и три месяца. Светлана стоит на пороге с сумкой через плечо и коляской, в которой спит племянник, и говорит быстро, будто боится, что её перебьют.
— Лен, ну на пару месяцев всего. Мне сейчас вообще никак. Андрей ушёл, денег нет, работу надо искать, а с ним куда я пойду. Мама сказала, ты свободная, тебе проще.
Свободная. Это слово в их семье прилипает к Лене намертво, как ценник, который не отдерёшь. Тридцать один год, своя однушка на Троещине, бухгалтер в строительной фирме, не замужем, детей нет. Значит — свободная. Значит — проще.
— Свет, у меня работа. Я в шесть из дома, в восемь возвращаюсь.
— Ну садик же есть! Я тебе денег буду подкидывать, как устроюсь. Ну Лен. Ну родная.
Мать звонит тем же вечером.
— Ты что, родную сестру с ребёнком на улицу выгонишь? У неё муж сбежал, она сама не своя. А ты одна как перст, тебе же не трудно. Бог не дал своих — так хоть племяннику помоги.
Бог не дал. Это тоже сказано. Между делом, как про погоду.
Лена берёт Диму на пару месяцев.
Пара месяцев растягивается так, что Лена перестаёт их считать. Сначала Светлана «ищет работу». Потом находит, но «не складывается с начальником». Потом уезжает в Одессу «развеяться, я же чуть с ума не сошла». Из Одессы присылает фотографии — она на катере, она с каким-то загорелым мужчиной, она в ресторане. Денег не присылает.
Дима идёт в садик от Лениного дома. Лена встаёт в пять, чтобы успеть собрать его, отвести, доехать до работы. Болеет он часто, как все садиковские дети, и тогда Лена берёт за свой счёт или сидит ночами с отчётами, чтобы днём быть с ним. Покупает ему кроватку, потом разлаживает диван, потому что кроватка становится мала. Ботинки, куртки, шапки — всё это покупается как-то само, без подсчётов, потому что не ребёнку же ходить в драном.
Светлана появляется раз в два-три месяца. Привозит игрушку, тискает Диму, плачет «как же я по тебе соскучилась, солнышко», а через два часа уезжает — у неё «дела», «встреча», «новый человек, ну ты не представляешь, какой».
— Ты бы хоть на памперсы оставила, — говорит однажды Лена.
— Лен, ну у меня сейчас совсем плохо. Вот устроюсь — всё верну, копейка в копейку.
Дима называет Лену «мама Лена». Сам, никто не учит. Она поправляет первое время, говорит «я тётя», но он не понимает, и она перестаёт.
Он засыпает у неё на плече, когда она читает ему про крокодила Гену. Он знает наизусть все буквы к четырём годам, потому что Лена выкладывает их из магнитиков на холодильнике. Он плачет, когда она уходит на работу, и встречает у двери, когда возвращается.
Пять лет.
Забирает его Светлана летом, перед школой.
Приезжает уже другая — пополневшая, в хорошем пальто, с новым мужем по имени Виктор, который ждёт в машине.
— Всё, Лен, я готова. Виктор зарабатывает, квартира есть, я Диму в нормальную школу определю, у нас там гимназия рядом. Спасибо тебе, конечно, ты меня так выручила.
— Свет, ему семь лет. Он тут всю жизнь прожил.
— Ну он же мой сын. Что ты как неродная. Ребёнок к матери должен.
Дима не хочет уезжать. Цепляется за Ленину кофту, ревёт так, что соседи выглядывают. Светлана раздражённо отдирает его пальцы.
— Дим, ну хватит уже позориться. Поедем к маме, у мамы знаешь как хорошо, у тебя своя комната будет.
Лена сидит на полу в коридоре, пока они спускаются. Слышит, как Дима плачет на лестнице. Потом хлопает дверь подъезда, и становится тихо.
Она собирает его магнитики с холодильника в коробку из-под обуви. Убирает в шкаф, на верхнюю полку.
Три года Светлана не звонит почти. На Новый год — дежурное «с праздником», на день рождения Лены — иногда вспоминает, иногда нет. Диму к ней не возит. «Лен, ну неудобно, через весь Киев тащиться, он же занят, у него секции».
Лена ездит сама. Привозит подарки, гуляет с ним в парке у их дома по выходным, когда Светлана разрешает. Дима подрос, стесняется уже обниматься на улице, но в парке, когда никто не видит, всё равно берёт её за руку.
А потом и эти встречи сходят на нет. То Светлана «уехала на дачу с Виктором», то «Дима у репетитора», то просто не берёт трубку.
И вот — половина седьмого утра. Сорок тысяч.
— Свет, подожди. Какие сорок тысяч?
— Я же говорю. Лагерь, репетитор, ещё форму ему надо, он вырос весь. У меня сейчас туго, Виктор бизнес перестраивает, всё в обороте. А ты же его любишь. Ты его растила. Тебе нетрудно.
Вот это «ты его растила» Лена слышит впервые за три года. Раньше было — «он мой сын», «ребёнок к матери». А теперь, когда деньги понадобились, — растила.
— А Виктор? Ты же говорила, он зарабатывает.
— Я тебе объясняю — у него сейчас всё в бизнесе. И вообще, при чём тут Виктор, это не его ребёнок. Андрея. Точнее, мой.
— А Андрей? Это его сын. Пусть платит алименты.
В трубке выдыхают, тяжело, с надрывом.
— Лен, ты издеваешься? Я Андрея сто лет не видела, где я его искать буду. Я тебя прошу, по-человечески. Сестру родную. У тебя зарплата, у тебя карьера, ты одна живёшь, на тебя одну тратишь. А я мать, у меня ребёнок.
— У тебя ребёнок десять лет уже. Дима не вчера родился.
— Ну и что? Дети денег требуют постоянно! Ты не знаешь, потому что у тебя своих нет!
Вот оно. Лена даже не удивляется. Знает, что прозвучит, ждёт, и всё равно будто кипятком плеснули.
— Своих нет, — повторяет Лена. — Поэтому я пять лет растила твоего.
— Опять ты за старое! Сто лет прошло! Что ты заладила — растила, растила. Я тебя что, заставляла? Ты сама взяла!
Лена опаздывает на работу в то утро. Сидит в коридоре на табуретке, в туфлях, в пальто, и считает.
Она никогда не считала раньше. Не хотела. А тут берёт листок, на котором записан рецепт от участкового, переворачивает и начинает писать на обороте.
Садик — она платит сама, льгот у неё нет, чужой ребёнок без документов на неё. Это раз. Одежда, обувь — каждый сезон. Это два. Игрушки, книжки, развивашки. Лекарства — Дима лежит с воспалением лёгких в шесть лет, она берёт отпуск за свой счёт. Зубы — водит к платному, потому что в районной очередь на месяц. Кроватка, диван, постельное, посуда детская.
Получается — за пять лет она вытащила из своего кармана столько, что на эти деньги можно было целый год не работать.
А Светлана не дала ни рубля. Ни раазу. Ни на памперсы, ни на куртку, ни на лекарства.
И теперь просит сорок тысяч. Сегодня. Чтобы место в лагере не ушло.
Лена складывает листок вчетверо и убирает в сумку.
Вечером Светлана звонит снова. На этот раз спокойнее, заходит издалека.
— Лен, ну ты подумала? Я не настаиваю на сорока. Хоть тридцать. Хоть двадцать пять, на лагерь только.
— Я не дам, Свет.
Пауза.
— В смысле — не дашь?
— В прямом. Не дам ни сорок, ни двадцать пять. Ты его мать. Ты его забрала, когда стало удобно. Теперь содержи сама.
— Лена! — голос подскакивает. — Да как у тебя язык поворачивается! Это же Дима! Ты его на руках носила!
— Носила. Пять лет. Бесплатно. А ты в это время в Одессе на катере каталась. Я тебе тогда на памперсы просила оставить — помнишь, что ты ответила? «Устроюсь — верну». Где мои деньги, Свет? Копейка в копейку, ты обещала.
— Ты… ты припоминаешь мне старое? Мне тогда не до того было! У меня жизнь рушилась!
— А у меня не рушилась? Я в пять утра вставала. Я отчёты ночами сдавала, чтоб днём с ним сидеть. Я три года замуж не вышла, потому что какому мужику нужна баба с чужим ребёнком, которого даже усыновить нельзя, потому что мать жива-здорова и катается по морям.
В трубке плачут. По-настоящему или нет — Лена давно перестала различать.
— Я думала, ты его любишь, — говорит Светлана тонко.
— Люблю. Поэтому и не дам тебе денег. Потому что они уйдут не на лагерь. Я твои лагеря знаю. Найди Андрея, подай на алименты — это законно, это правильно. Или Виктора попроси, раз замужем. Но я тебе не банкомат, который включается, когда у тебя «всё в обороте».
Мать звонит через день. Лена знает, что позвонит.
— Лена, что я слышу. Ты отказала сестре?
— Здравствуй, мам.
— Не «здравствуй», а отвечай! Светлана в слезах, у неё ребёнок без лагеря остаётся, а ты, тётка родная, копейки пожалела! Как тебе не стыдно!
— Мам. Я пять лет растила Диму. Где была Светлана?
— Ну была у неё трудная полоса! Что ты как этот, прокурор, всё подсчитываешь! Родная кровь, а ты как чужая.
— Родная кровь. А когда мне рожать было поздно, и я с чужим, по сути, ребёнком сидела вместо своей жизни — это была какая кровь?
Мать запинается на секунду.
— Ну ты же сама согласилась. Тебя никто не неволил.
— Согласилась. Потому что ты сказала «Бог своих не дал, помоги хоть племяннику». Помнишь? Помоги. Я помогла. Пять лет. А теперь Светлана требует ещё, и я опять плохая.
— Она не требует, она просит!
— Она требует, мам. С «ты должна» и «у тебя своих нет». Это не просьба.
— Я тебе так скажу, Лена, — мать понижает голос, и Лена чувствует, что сейчас будет приговор. — Не дашь денег — можешь на праздники не приезжать. Раз ты семье чужая.
— Хорошо, — говорит Лена. — Не приеду.
Она первая кладёт трубку. Раньше всегда ждала, пока мать договорит.
Светлана заходит с последнего козыря через неделю. Пишет сообщение, длинное, на полэкрана.
Суть проста: «Раз ты такая, я всем расскажу, что родная тётя отказалась помочь ребёнку. Что бросила его, выкинула из жизни, когда стал не нужен. Посмотрим, как на тебя люди смотреть будут».
Лена читает, стоя у плиты. Перечитывает дважды. Потом пишет в ответ, медленно, выбирая каждое слово.
«Расскажи. А я покажу чеки. У меня сохранились — за садик, за врачей, за всё. Пять лет. И расскажу, как ты на памперсы оставить не могла, пока по Одессе каталась. И как забрала Диму, когда удобно стало, а потом три года ко мне не подпускала. Посмотрим, Свет, кого люди осудят».
Чеков у неё, конечно, нет всех. Кое-что осталось — справки из платной клиники, договор с садиком. Но Светлана-то этого не знает. И Светлана замолкает.
Насовсем.
Проходит весна, начинается лето. На день рождения матери — шестьдесят пять стукнуло — Лену не зовут. Она узнаёт об этом, когда видит: двоюродная сестра выложила фотографии застолья, все там есть, и Светлана, и Дима в новой рубашке, и мать во главе стола. Без неё.
Лена смотрит на Диму на этой фотографии. Он вытянулся, стал нескладным, как все подростки, но глаза остались те же — она бы их из тысячи узнала. Те самые, что смотрели на неё снизу вверх, когда она читала про крокодила Гену.
Звонок приходит в июне, поздно вечером, с незнакомого номера.
— Мама Лена? — голос ломается, перескакивает с низкого на высокий. — Это я, Дима. Я с телефона друга. Мне мама не разрешает тебе звонить, говорит, ты нас бросила.
Лена опускается на табуретку.
— Димочка. Я тебя не бросала. Слышишь? Никогда.
— Я знаю, — говорит он тихо. — Я помню, как ты буквы на холодильник вешала. Я всё помню. Просто мама говорит другое.
Они говорят минут десять. Про школу, про то, что он теперь увлёкся роботами, паяет что-то. Лена слушает и боится дышать, чтобы не спугнуть. В конце он говорит:
— Я тебе ещё позвоню. Только маме не говори, ладно? А то она телефон отберёт.
— Не скажу, — обещает Лена. — Звони, солнышко. Когда захочешь.
Гудки.
Он звонит ещё дважды. Потом перестаёт — то ли телефон у друга кончился, то ли Светлана пронюхала. Лена не знает. Номер, с которого он звонил, больше не отвечает.
Она вытаскивает с верхней полки шкафа коробку из-под обуви. Открывает. Магнитики — синяя «А», красная «Б», жёлтая «В». Все буквы, по которым он учился читать, лёжа у неё на плече.
Лена раскладывает их на холодильнике. Одну за другой, как когда-то. «Д», «И», «М», «А». Стоит, смотрит. Потом достаёт телефон, находит последний номер, с которого он звонил, и сохраняет. Записывает — «Дима». И кладёт телефон на стол, экраном вверх, чтобы видеть, если загорится.
