— Я больше не могу жить с пенсионеркой.
Он произнёс это, не глядя на меня, а в тарелку с котлетами. Я только что поставила ему вторую порцию – он всегда съедал две, тридцать два года подряд, по субботам.
— Виктор, о чём ты?
— О нас, Василиса. Точнее, о том, что нас уже нет.
Я села напротив, ладонями вниз на стол, будто бы ничего не замечая. Бухгалтер во мне проснулся раньше, чем жена. Бухгалтер всегда первым реагирует на слово «нет».
— Ты уходишь?
— Ухожу. Нашёл другую. Ей двадцать девять, и, кстати, она не ходит по квартире в халате с вытянутыми карманами.
Халат у меня, правда, был старый: синий, пуговицы на груди, куплен ещё когда дочка пошла в школу. Виктор раньше называл его «мой диванный». Смеялся.
Сейчас не смеялся.
— И как её зовут?
— Ольга.
Я кивнула, будто бы это как‑то всё объяснило.
На столе остывали котлеты. Я думала о том, как три часа их лепила: фарш крутила сама, хлеб замачивала в молоке, как мама учила. Три часа моей субботы. А он сейчас встанет и уйдёт к Ольге, которая, скорее всего, закажет суши.
— Когда?
— Что «когда»?
— Когда уходишь.
— Сегодня. Сумку уже собрал.
Внутри что‑то щёлкнуло, словно выключатель. Сумку он собрал, пока я стояла на кухне, варила борщ на неделю вперёд, будто бы дура.
— Ну иди, — сказала я.
Он приподнял брови, будто не веря.
— И всё? Ни слова?
— А чего ты хочешь услышать, Виктор? Что я тридцать два года стирала твои рубашки зря? Я и без тебя это знаю.
Он встал, прошёл в коридор. Я слышала, как он возится с замком чемодана – тем самым, с которым мы в Одессу ездили в две тысячи восьмом, когда получили премию на квартиру. Я тогда вложила туда маминое наследство: два миллиона семьсот тысяч гривен. Помню каждую цифру – я же бухгалтер.
Квартиру оформляли на него. «Так проще, Зоечка, потом переоформим». Переоформили… не успели.
Я сидела, глядела на его две котлеты, потом встала, взяла огромный чёрный мешок для мусора – на сто двадцать литров, которые я покупаю в «АТБ» пачками, – и пошла в спальню.
— Что ты делаешь? — спросил он, увидев меня с мешком.
— Помогаю собираться. У тебя же одного чемодана не хватит.
И начала складывать: рубашки – в мешок, тренировочные штаны, в которых он по воскресеньям лежал на диване – в мешок, тапочки, зубную щётку, бритву, зарядку от телефона – всё в мешок. Быстро, спокойно, как при инвентаризации.
— Василиса, ты с ума сошла.
— Нет, Витя. Я, наоборот, в ум вошла. Первый раз за тридцать два года.
Он схватил меня за руку, посмотрел на короткие пальцы с желтоватыми ногтями и вдруг отпустил.
— Я потом за остальным приеду.
— Приезжай. Только заранее позвони, чтобы я дверь открыла.
Тогда я ещё думала, что открою.
Через четыре дня он приехал. Не один.
Я открыла дверь и увидела её – Ольгу. Стояла на площадке в белом пальто не по сезону, с сумкой на тонкой цепочке, и смотрела на меня так, как смотрят на старую мебель, которую надо вынести.
— Здравствуйте, — сказала она, вежливо, с лёгким прищуром.
— Здравствуйте.
Виктор пробрался мимо меня в прихожую, будто всё ещё хозяин.
— Зой, быстро. Я за зимними вещами и за документами.
— Какими документами?
— Ну, мои же: паспорт, техпаспорт машины, СНИЛС и документы на квартиру.
Я остановилась в дверях кухни.
— На квартиру?
— Ну да. Квартира ведь на меня.
Ольга за его спиной чуть улыбнулась уголком рта – я потом часто вспоминала эту улыбку.
— Виктор, — произнесла я медленно, — ты сейчас серьёзно пришёл забирать документы на квартиру, в которую я вложила маминое наследство?
— Зой, какое наследство? Это было сто лет назад.
— Восемнадцать, — поправила я. — Не сто. Восемнадцать лет назад. Два миллиона семьсот тысяч гривен в две тысячи восьмом году – стоимость двухкомнатной квартиры в нашем районе. Целиком. Ты тогда ещё смеялся, что я «копеечку к копеечке».
— Молодой человек, — вдруг вмешалась Ольга, — нам вообще-то некогда.
Эти слова «молодой человек» меня поразили. Ему пятьдесят шесть, живот над ремнём, лицо красное, под глазами мешки – какой он молодой? Но для неё он был «молодым», потому что платил. И платил он, кстати, моими же деньгами: три года он не переводил мне половину зарплаты, «на бензин и обеды».
Я почувствовала, как в висках щёлкнуло, как будто кто‑то щёлкнул пальцами внутри черепа.
— Виктор, выйди, пожалуйста, и забери свою барышню. Документы ты получишь через суд.
— Ты чего?!
— Через суд, Витя. Теперь всё через суд: рубашки, носки, та половина квартиры, которой ты, якобы, владеешь. По списку, с печатью и подписью.
Ольга хмыкнула:
— Вы серьёзно думаете, что что‑то отсудите? Квартира оформлена на него.
— Девушка, — обратилась я к ней, и в голосе было что‑то, что заставило её отступить, — идите в коридор. Я разговариваю с мужем. Формально он пока ещё мой.
Виктор потянул её за рукав, она вышла на лестничную клетку, он остался.
— Василиса, не делай глупостей. Мы можем всё уладить.
— Можем. Но «нормально» – это не «отдай квартиру и паспорт». Нормально – это «посчитаем, кто сколько вложил, и разделим». Считаем?
Он молчал.
— Не хочешь считать? Ну и не надо. Я сама посчитаю. Я в этом хороша, ты знаешь.
Я закрыла за ним дверь, провернула замок два оборота, прислонилась спиной к двери.
В квартире было тихо, лишь холодильник гудел, а из кухни пахло борщом, который я не доела с субботы.
Я сползла по двери на пол и сидела минут пять, не плача, а подсчитывая в уме: два семьсот плюс ремонт в две тысяча двенадцатом – ещё четыреста, плюс кухня в пятнадцатом – двести десять, плюс балкон в девятнадцатом…
Бухгалтер во мне работала, жена молчала.
Позже позвонила слесарю, он пришёл через час и заменил личинку замка. Две тысячи триста гривен. Записала в тетрадку расходов – привычка.
Вечером позвонила дочь.
— Мам, папа говорит, ты его не пускаешь.
— Не пускаю.
— Мам, ну как же так, он же…
— Алёна, у меня к тебе просьба. Не лезь. Пожалуйста. Я сама.
Она замолчала, потом сказала:
— Хорошо, мам.
Это «хорошо» согрело меня в течение недели.
Через две недели пришла повестка: «Иск о разделе совместно нажитого имущества». Виктор требовал половину квартиры, половину дачи (которой у нас, кстати, не было – он её для солидности вписал) и, почему‑то, компенсацию морального ущерба за смену замков.
Я прочитала и, честное слово, рассмеялась. Первый раз за месяц.
Потом я пошла к юристу. Не к знакомому‑болтуну, а к чужой, по объявлению. Молодая женщина, лет сорока, в сером пиджаке. Звали её Ирина Сергеевна.
Я выложила перед ней папку – ту, что собирала восемнадцать лет. Бухгалтерская привычка – хранить всё.
— Свидетельство о праве на наследство от две тысячи седьмого, — говорила я, лист за листом. — Выписка из банка о поступлении двух миллионов семьсот тысяч гривен на мой счёт. — Договор купли‑продажи квартиры – на ту же сумму. — Чеки на ремонт с две тысяча двенадцатого, квитанции за кухню, договор с бригадой на балкон. — Платёжки за коммунальные услуги – я их сама оплачивала последние шесть лет со своей зарплаты в пятьдесят восемь тысяч гривен, пока он «инвестировал в отношения».
Ирина Сергеевна листала, молчала, потом посмотрела на меня.
— Василиса Павловна, а почему вы всё это хранили?
— Я бухгалтер, — ответила я. — Всё храню.
Она улыбнулась, как будто впервые увидела человека, пришедшего с пустыми руками.
— У вас сильная позиция. Думаю, мы вернём вам не половину, а полностью.
Я кивнула, а затем спросила:
— Ирина Сергеевна, ещё один момент. Я являюсь поручителем по автокредиту на «Тойоту» с две тысячи двадцать второго. Осталось платить одиннадцать месяцев. Можно ли это снять?
Она задумалась.
— Снять поручительство в одностороннем порядке нельзя. Но можно написать в банк о существенном изменении обстоятельств – о разводе. Банк, скорее всего, потребует нового поручителя или досрочного погашения. Если он не найдёт…
— Машину заберут?
— Заберут.
Я посмотрела в окно: мокрый снег таял на козырьке. Вспомнила Ольгу в белом пальто, её «Тойоту». Как Виктор два раза возил меня на ней – в поликлинику и на кладбище к маме.
— Давайте напишем, — сказала я.
Ирина Сергеевна написала.
Вечером я сварила себе чай в маленькой кружке с незабудками – той, что он всегда презирал, – и выпила у окна.
Квартира была тихая. Мой халат висел на крючке. Никто больше не называл его «диванным».
Я подумала: быть одной не так страшно. Страшно было тридцать два года подряд готовить две котлеты и получать лишь одну порцию внимания.
Телефон зазвонил – неизвестный номер.
— Ты что натворила, старая?! — крикнула в трубку Ольга.
Я отодвинула телефон, как бухгалтер отодвигает ошибочный отчёт.
— Девушка, у меня к вам просьба, — сказала я спокойно. — Звоните мне только через адвоката. Ирина Сергеевна, номер могу продиктовать.
И повесила.
Первый выстрел прозвучал в суде в феврале.
Виктор пришёл в единственном тёмно‑синем костюме, в котором был на свадьбе Алёны четыре года назад. Костюм стал тесноват, пиджак не сходил на животе.
Ольги не было – в тот день она уже с ним поссорилась.
Я пришла в обычной юбке и белой рубашке, без халата. Виктор посмотрел на меня, растерявшись, будто ожидал увидеть «пенсионерку». Перед ним сидела женщина, тридцать два года вела чужую бухгалтерию, а теперь впервые вела свою.
Ирина Сергеевна говорила минут двадцать, спокойно, по документам. Свидетельство – раз, выписка – два, чеки – триста восемнадцать листов, платёжки – ещё одна папка.
Виктор то краснел, то бледнел, один раз даже полез в карман за валидолом, которого у него нет – я всегда его туда клала.
Судья дослушала и спросила:
— Ответчик, есть что возразить?
— Ну… это же совместно нажитое…
— На какие средства покупалась квартира?
— На общие.
— В материалах дела – свидетельство о наследстве и банковская выписка. Два миллиона семьсот тысяч гривен поступили в 2007 году. Квартира куплена в 2008 году за ту же сумму. Ваши доказательства участия?
— Нет доказательств?
— Нет.
Мы выиграли. Квартира полностью моя. Кроме того, компенсация за ремонт, который я оплачивала со своей карты – ещё шестьсот тысяч гривен, которые он должен был выплатить в течение полугода.
Виктор вышел из зала первым. Я задержалась, подписывала бумаги. Когда вышла в коридор, он стоял у окна, смотрел во двор, плечи опустились, костюм висел мешком.
— Зоя, — сказал он, не оборачиваясь. — Ну нельзя же так.
— Как?
— Всё до копейки. Я же тебе не чужой. Мы же дочь вместе.
Я подошла ближе, встала рядом и, клянусь, сказала то, чего не ожидала:
— Витя, я тебе не чужая тридцать два года, а стала чужой за одну субботу. Ты помнишь, что сказал? Что не можешь жить с пенсионеркой. Я не пенсионерка, мне пятьдесят четыре, до пенсии ещё шесть лет. Но даже если бы я ею была, за эти слова я тебе ни гривны не прощу. Ни гривны, Витя. И кредит твой тоже не прощу.
— Какой кредит?
— По «Тойоте». Я банку написала о разводе, поручительство сняла. Тебе скоро позвонят – потребуют досрочного погашения или нового поручителя. Ольга, как ты думаешь, поручится?
Он развернулся, лицо стало бледным.
— Ты… ты специально?
— Специально, Витя. Очень специально.
Я прошла мимо него к лифту. Второй выстрел прозвучал в коридоре суда, телефон Виктора завЯ вышла из суда, посмотрела на снежный Киев и, с улыбкой, прошептала себе: наконец-то я сама хозяин своей жизни.
