30 лет я жила будто в чужой жизни и молчала. Муж скажет кивну без слов. Свекровь заявится чайник поставлю, угощу, как положено. Золовка приезжает «на пару дней» с баулами поселила в угловой комнате, ведь как отказать? Да только прожила она не два дня, а целых три месяца.
Что тут поделаешь? Ссориться скажут, склочная жена. Выгнать стану бессердечной. Так и привыкла терпеть, подстраиваться, учиться не замечать, как моя собственная жизнь растворяется в чужих нуждах.
Мой муж, Анатолий Петрович, был человек прямой: прораб, любил шумные застолья с песнями, анекдотами и руганью на начальство. Меня звал «хозяюшка», абсолютно не понимал, почему у меня случаются бессонные ночи и тихие слёзы. «Устала приляг, отдохни. Родня приехала угости. Всё просто», говорил он.
После его смерти я осталась одна в трёхкомнатной квартире на Щёлковской. Поминки прошли как полагается: рюмки, жаркое, вечные разговоры о покойном. Родственники поплакали, поохали и разъехались. Я тогда подумала: «Уф, теперь хоть поживу для себя».
Напрасные надежды.
Неделю спустя звонит золовка Валентина:
Юль, я завтра приеду. Продукты завезу.
Валь, мне ничего не нужно.
Да ты что, как чужая! Я для тебя стараюсь.
Явилась с двумя пакетами крупы и незыблемым требованием: пустить пожить племянника Кирилла, будто бы поступающего в МГУ. Я попыталась возразить:
У него же общага будет.
Когда-то будет! Ему сейчас где ночевать, на вокзале, что ли?
Сдалась. Поселился Кирилл, а что? Неряха носки по коридору, грязные тарелки в мойке, музыка громко до ночи. Учёбу, конечно, провалил. Но курьером устроился использовал мою жилплощадь как перевалочный пункт.
Через месяц намекнула:
Кирюша, может, пора бы тебе искать другое жильё?
Тётя Юля, какие тут деньги, еле работу нашёл Подожду, пока накоплю.
А тут, не успела оглянуться дочь покойного Анатолия, Лариса, пожаловала. Привезла с собой обиду тридцатилетней выдержки и кучу упрёков:
Отец оставил квартиру тебе, а я что? Я ведь тоже его дочь!
Я оправдывалась квартира записана на мужа, теперь по закону она моя. Но Лариса смотрела, будто я у неё что-то украла.
Ты хоть понимаешь, как мне тяжело? продолжала она. С ребёнком на съёмной квартире!
Пыталась объяснить, что жильё у меня одно, других денег нет, сама еле держусь… Но Ларисе не нужны были объяснения ей нужна справедливость. Своя.
С тех пор родня зачастила. Свекровь советует мол, продавай трёхкомнатную, бери поменьше, а на сдачу делись с «молодыми». Золовка привозит новых родственников. Лариса с новыми претензиями.
Я варила чай, накрывала на стол, выслушивала жалобы и упрёки, как надзиратель тюремный строки.
Пока не пришёл тот разговор:
Юль, зачем тебе одной столько комнат? говорит золовка.
Может, займёшься продажей и купишь себе однушку, а разницу детям?
Каким детям? я даже не сразу поняла.
Ларисе, Кирюше. Тяжело им, молодёжи.
Смотрю на родных и вдруг ясно, как день: собрались не посочувствовать. Делить пришли.
Если не нравится можете все выметаться, тихо сказала я.
Молчание. Золовка переспросила, будто не поверила:
Что ты сказала?
Я сказала: выметайтесь. Из моего дома.
Они уставились на меня, словно я с ума сошла: откуда у меня вдруг голос? Разве я могу?!
Золовка быстро оправилась:
Это же семья, Юля!
Какая семья? спросила я. Которая появляется только поесть и посмотреть телевизор?
Мама, слышишь, что она несёт?! золовка повернулась к свекрови. Говорила я выскочка!
Свекровь молчала, как всегда. Молчаливо вздыхала. Сколько раз она мне говорила: «Потерпи. Всё терпят».
Я тридцать лет терпела. Теперь всё. Как масло кончилось.
Золовка вскипела, схватила сумку:
Кирюше всё расскажу! Пусть знает, с кем имеет дело.
Забирайте его завтра. Не увезёте сами я его вещи на лестницу вынесу.
Они ушли, хлопнув дверью так, что люстра зазвенела. Я стояла на кухне руки дрожат, сердце выскакивает. Выпила стакан воды и вдруг со страхом подумала: «Господи, что я натворила?»
А потом сама себе: «А что страшного? Выгнала непрошеных гостей?»
Ночью ворочалась в голове мысли толклись, будто в барабане машинки «Малютка». Может, и впрямь я стала жестокой, эгоистичной. Может, потерпеть надо было?
Но утром будто ветер сдул эту пелену: терпеть когда-то заканчивается. Я терпела тридцать лет это уже не терпение. Это сдача.
Кирилл уехал в течение двух дней. Валентина пришла хмурая, сына забрала, ни разу мне в глаза не глянула. Кирилл бурчал под нос: «старая ведьма». Я молчала. Если бы раньше растрогалась бы, оправдывалась. Теперь просто молчала.
Спустя неделю звонит Лариса:
Мы с мамой поговорили
С какой мамой? перебиваю. Твоя мама умерла в девяносто втором. Валентина Петровна моя бывшая свекровь.
Тишина.
Ладно, мы решили не ругаться. Ты же понимаешь, отец тебя любил
Любил. Но квартира теперь на мне. Законно. И я никому ничего не должна.
Но ради справедливости
Справедливости? Справедливо было бы, если бы вы хоть раз поздравили меня с днём рождения. Простой звонок никогда не просила.
Ты стала озлобленной, холодно сказала Лариса.
Нет. Я просто перестала быть удобной.
Недели тянулись, будто резина. Работа в больнице санитаркой, возвращение домой, одиночный ужин. Участливая тётя Клава иногда заносила пирог:
Юлечка, держишься?
Держусь.
Родня больше не приезжает?
Не приезжает.
И правильно, сказала вдруг тётя Клава. Всегда на них смотрела: когда же ты проснёшься? Молодец.
Я улыбнулась по-настоящему впервые за много лет.
На самом деле сложнее всего оказалась тишина. Оказалось тяжелее не ругань родственников, а пустота, когда сказать вечером «здравствуй» некому. Я поняла: всю жизнь жила не для себя.
А теперь надо учиться жить впервые по-настоящему. Страшно.
Прошёл месяц. Валентина снова приехала без звонка, как всегда. С Кириллом, со свекровью, с Ларисой. Десантом.
Стоят на площадке, хмурые делегаты. Я открыла дверь.
Ну что, Юля, одумалась?
Насчёт чего?
Квартиру продавать будешь?
Молча провела их на кухню. Свекровь тотчас к холодильнику, Лариса в телефоне, Валентина строго напротив.
Одной тебе тут не справиться. Коммуналка, ремонт, завела Валентина. Зачем такая площадь?
Мне тут и хорошо.
Лариса встряла:
Лучше продавай, купи однушку на окраине, а нам отдай по миллиону.
Я смотрела на Ларису, на её маникюр, на добротную сумку.
Я должна переселиться на окраину, чтобы вы стали миллионерами?
Ну, разве не справедливо? Лариса, как на плакате, уверена.
Нет. Квартиру дал отцу завод. Ремонты мои, деньги мои.
Юлька, не капризничай, мы же семья, встряла Валентина.
И тут что-то оборвалось во мне.
А где была эта семья, когда мне делали операцию? Кто навещал? Ты, Валентин?
У меня дела были
Валентина Петровна? Вы хоть раз позвонили?
Молчит, смотрит в окно.
А ты, Лариса? Ты вообще знала, что я в больнице лежала?
Никто не сообщил
Вот так. Не интересовались и раньше, и сейчас важна не я, а квартира.
Юлька, ну ты чего психуешь?
Я не психую. Просто хватит. Кончился лимит терпения.
Встала, открыла дверь.
Уходите. Сейчас же. И не возвращайтесь.
Ты совсем страх потеряла?! взвизгнула Лариса.
Да, кивнула я. И очень этому рада.
Валентина вскочила:
Вот бы Анатолий знал!
Да, если бы знал, заставил бы меня снова уступать. Но теперь его нет. И решаю я.
Пожалеешь! Старой, больной к нам приползёшь!
Я улыбнулась печально.
Ларис, мне пятьдесят восемь. Тридцать лет я думала: если всем угодить оценят. Оказалось наоборот чем больше уступаешь, тем больше забирают. Не приползу. Никогда.
Они ушли, хлопнув дверью. Я осталась одна, дрожащими руками наливала себе чай. Слёзы текли не от обиды от облегчения.
Через неделю позвонила тётя Клава:
Юлечка, слыхала разругалась с роднёй!
Я просто сказала правду.
Верно. Слушай, у меня внучка Катя, тихая, к мужу не вернулась, сама живёт, комната в общаге. Может, познакомлишься? Она хорошая девушка, трудяга.
Познакомились. Катя приезжала в гости, чай пили, долго разговаривали. Потом я сама предложила:
Катя, хочешь переезжай ко мне? Комната пустует. Платишь только за коммуналку.
Катя сбежалась. Оказалось, с чужим человекомить можно, если этот человек уважает твои границы.
Я записалась в районную библиотеку когда-то сама здесь работала, теперь вот читатель. Брала книги, которые не могла позволить себе раньше.
Иногда вспоминала про родню: как их судьба повернулась? Валентина с Кириллом, Лариса с дочкой, свекровь? Но не тянуло звонить и никогда не потянет.
Через полгода тётя Клава рассказала:
Знаешь, Валентина к сыну переехала, в общагу. В деревне ей скучно.
И хорошо.
А Лариса замуж вышла за бизнесмена. Теперь с деньгами.
Рада за неё.
А обидно тебе не бывает?
За что? Они всегда жили без меня раньше я просто это не понимала.
Вечером я сидела у окна. За окошком фонари, люди домой идут, Катя на кухне ужин готовит, негромко напевает под нос. Я вдруг поймала себя на мысли: вот оно, счастье. Не в одобрении родни, а в том, чтобы решать своё самому.
А у вас бывало, что свою личную границу пришлось отвоёвывать у родных?
