9 июня 2024
Сегодня в моём дневнике будет особая запись слишком насыщено всё тем, что осталось внутри после этого вечера в Большом театре Санкт-Петербурга. Открытие Международного фестиваля классической музыки, блеск света на фасаде, толпы в дорогих нарядах, перекрёсток языков, предвкушение звона бокалов и первых аккордов. В программе, как всегда, европейская классика Бах, Моцарт, Бетховен. В этот раз маэстро Клаус Фридрих Циммерман, прославленный немецкий пианист в возрасте за шестьдесят, завершил исполнение Концерта 21 Моцарта под звуки аплодисментов, гулких, уверенных. Как всегда, он был безупречно одет, серебристые волосы собраны назад, взгляд царственный, гордый человек, покоривший сцены Вены, Берлина, Карнеги-холла.
Я сидела на последнем ряду, почти спрятанная за колонной, чувствовала себя маленькой среди всего этого величия. Меня зовут Варвара Артемова, мне двадцать пять. Я родилась и выросла в городке на Волге Плёс, где народная песня живёт со всеми, в каждом празднике, в каждом дожде над рекой. В руках у меня была прялка музыкальный инструмент, простой и незамысловатый на вид, но именно он всегда был сердцем песенного круга нашей семьи. Никто не думал, что сегодня прялка станет центром жизненной драмы.
Меня пригласили организаторы фестиваля хотели предложить русской публике короткое, в пятиминутном формате, знакомство с народной музыкой. Вечер для галочки, настоящий жест доброй воли. «Пусть все увидят, что у России тоже есть культура», говорили они. Я знала: это скромное место, довесок к гению классики.
Научила меня игре на прялке моя бабушка Арина Андреевна. С её стертыми от работы пальцами я училась с самого детства: «Не руками играют, доча, а сердцем иначе не получится», любила повторять она. Каждая песня на прялке это история: про наши корни, про смешение славян, финнов, татар, что срослись в этой земле. Полгода назад бабушка ушла. Перед самой смертью она отдала мне свою прялку и сказала: «Неси её людям. Покажи, что наша песня не хуже их музыки, пусть и другая».
Клаус, сияя в лучах славы, принимал поклонения публики. Его мастерство не вызвало ни у кого сомнений. Я видела, как он подошёл к закулисью, где я готовилась, и услышала его разговор с директором нашего фестиваля Павлом Сергеевичем. Циммерман спросил по-русски с заметным акцентом: «После меня будет что-то фольклорное?». Директор смущённо кивнул: «Русская народная песня, всего один номер». Маэстро глянул на меня холодным взглядом, чуть скользящим, чуть высокомерным: «Русская песня, да? Я слышал. Просто примитив шум без настоящей техники. Простые аккорды, без гармонии и структуры». И добавил: «Я уважаю народное, но с классикой, извините, это не сравнить. Нужно годы учиться, понимать теорию, владеть техникой». Я сжала прялку сильнее, вспоминая похороны, свадьбы, рождение всё, что звучало с ней в нашей семье.
Я ответила ему дрожащим голосом: «Русская песня живёт более трёх сотен лет у неё свои корни и законы. Она сложна, только не по-вашему». Клаус отмахнулся с лёгкой грацией: «Деточка, сорок лет учёбы, лучшие консерватории Европы. Поверьте, я знаю разницу». И ушёл а я осталась, сжав прялку, пока не стало больно. Павел Сергеевич попытался меня поддержать, но его слова не грели. Я заперлась в скромной артистической комнатке, где пахло старым деревом и влажными цветами. Никаких золотых зеркал, никаких цветов только старая табуретка и прялка за пазухой. Вспомнились слова Клауса «шум без техники». Бабушкино напутствие звучало еще громче: «Песню нельзя мерить сложностью нот, её сила в том, как она трогает душу». Закрыла глаза, и пошли картинки детства: как мы ночами за столом, на крыльце, пели кругом, как женщины плясали, мужчины стучали ногами по дощатой сцене, как слова рождались на ходу, не на бумаге. Открыла глаза и сказала себе: Я не позволю чужаку унизить наш корень.
В дверь постучала Ольга Ивановна одна из организаторов, женщина волжская, с лёгкой улыбкой: «Варвара, осталось 10 минут, ты готова?». Я выпрямилась, поправила сарафан и уверенно ответила: «Готова». Ольга сдержанно кивнула: «Я слышала, что сказал немец. Прости, но…». Я перебила её: «Пусть слушает, если захочет. Я просто спою как умею. Если не поймёт его беда».
Вскоре конферансье объявил в зал: «Дорогие друзья, завершает наш вечер маленький подарок русская народная песня от Варвары Артемовой». Аплодисменты вежливые, но далеко не долгие, совсем не тот восторг, что вызвал Клаус. В зале сидели те, кто ждал основное они уже размышляли, стоит ли уходить пораньше. А впереди третьего ряда сидел сам маэстро Циммерман, даже не скрывал скуки. К нему примкнули француженка виолончелистка, итальянец скрипач и австрийка-сопрано все они с усталыми лицами, как будто ждут, когда можно встать и уйти.
Я заняла стул на середине сцены непривычная картина, ведь обычно тут рояль, да дирижёр, да оркестр с медью да скрипками. Прялка казалась слишком простой, смешной, даже убогой среди этих вельможных декораций. В зале кто-то хихикал одна девчонка с гитарой, смешно! Нет оркестра, нет театра, нет размаха. Я положила прялку на колени руки дрожали. Почувствовала, как жду не надежды, а опасаюсь ждут от меня простоты, ничего сложного. Дышу глубоко. Вспоминаю бабушку, наш дом у Волги, лето, запах хлеба… Вспоминаю всех, кто когда-то плясал да пел память согревает.
Начинаю играть. Первые аккорды едва слышны меня охватила робость полного одиночества. Но с каждым звуком дыхание глубже, пальцы увереннее ритмы Волги включились сами. В музыке слышится что-то татарское, что-то славянское, что-то исконно русское. Начала петь стих «Как по берегу Волги я пойду, не вернусь, но если не вернусь при жизни, то во сне к вам вернусь»… Виолончелистка подняла глаза голос не оперный, но есть в нём что-то настоящее, невыученное, чистое, будто крик души. Продолжаю играть. Пряла, перетираю аккорды, ускоряю темп, вхожу в драйв игры, слышу родную пляску и, кажется, музыка доходит до сердца не только моего.
Клаус наклонился вперед во взгляде у него то ли удивление, то ли растерянность. Вижу, что мне удалось тронуть его. Вдохновляюсь начинаю сочинять куплеты прямо на сцене, как бабушка учила: «Говорит европеец, что моя песня шум, но прялка моя ведёт разговор, чего не найдёт его пианино». По залу прокатилась волна даже француженка улыбнулась с интересом. Пою дальше: «Моя музыка живёт без нот и бумаг, её пишет в душе мой дед». Вижу Клаус смутившись вздумал вспомнить, как его бабушка когда-то играла на пианино фольклор Германии без профессионализма, но с добром.
Темп меняется: ускоряю, перехожу к пляске, пальцы стучат аккорды, словно барабаны чувствую, что музыка становится не только радостной, но и печальной. Придумываю куплет: «Эти руки смуглы, как моя земля, дипломов не имеют, да знают своё дело». Слышу, как Ольга Ивановна плачет за кулисами она знала мою историю, знала, чего стоило мне отстаивать нашу музыку. Скрипач замер, слушая, что я делаю чувствует правду. Песня развивается, теперь в ней смешаны все наши беды и радости, история русской земли, песни, без которых не было бы настоящей России.
Последний куплет старинный плач по умершим, как его играла бабушка на похоронах: «Умер мой друг, веселый народ, на его могиле написано здесь лежит простой человек». Слезы у меня льются, потому что давно в себе держала боль по ушедшей бабушке теперь она будто рядом, держит меня за руку. Вижу, как Клаус плачет сдерживать невозможно, слёзы текут по лицу. Австрийка держится за сердце даже самые «классические» музыканты разрываются душой. Люди в зале забыли о телефонах, забыли о снобизме только слёзы и трепет.
Я говорю в перерыве между куплетами: «Бабушка мои музыки не читала, консерваторий не видела, за плугом ходила всю жизнь но была настоящим мастером потому, что умела тронуть сердце». Клаус глядит, не стесняясь слёз. Я пою последний куплет: «Не прошу разрешения хочу лишь, чтобы помнили: мы все братья, ищущие дорогу домой». Это не старинные слова они появились сами, в глубине. Слышу, будто голоса всех русских певцов, что их забывали, презирали, теперь говорят через меня.
Клаус закрыл глаза он, наконец, просто слушает, не анализируя. Кульминация «Северная плясовая», сложная пляска под прялку. Пальцы бегают с необычайной лёгкостью, звук заполняет зал новым смыслом. Я встаю, продолжаю играть, и вступаю в пляску ноги отбивают сложный ритм по сцене, каждый удар другая эмоция, другой разговор между телом, душой и звуком. Приглашаю зал: «Возьмите меня за руку и пусть наша песня объединит всех». Клаус всхлипывает, рухнули стены его убеждений теперь я вижу, что открылось настоящее.
Музыка кончилась тишина. Пятнадцать секунд никто не дышит. И вдруг Клаус встаёт на ноги аплодирует, не сдерживаясь, плачет, хлопая так, будто каждый хлопок очередной отрывок собственной молитвы. За ним поднимается весь зал овация, которую не вызывал даже его Моцарт. Клаус идёт ко мне, поднимается на сцену дрожащими руками, опускается на колени передо мной в зале ахнули.
Маэстро с мировым именем кланяется певице с Волги. «Простите меня… Я был слеп и горд», шепчет он по-русски, с акцентом, берет мои руки и продолжает: «Сорок лет я учился музыке, а сегодня вы открыли мне истину: музыки нет ни в дипломах, ни в технике, а в сердце». Я не могу говорить слёзы текут сами. Клаус не скрывает слёзы, он больше не думает о телекамерах, о репутации. Сейчас он просто человек такой же, как я.
Он говорит: «Моя бабушка в Германии играла простые песни, и в них было больше музыки, чем во всём, что я исполнил за жизнь. Я забыл о душе музыки. Сегодня вы вернули мне этот смысл». Он поднимается и обращается ко всей публике: «Я вдруг понял годы формальных критериев ничего не значат. Истинный мастер не тот, кто знает технику, а тот, кто пробуждает сердца».
Я набираю дух: «Маэстро, моя цель никогда не была спорить…». Но он перебивает: «Вы подарили мне урок, который не забыть. Ваше искусство настоящее, и это выше любой сложности». Он снова ко мне: «Покажите мне народную музыку научите». Я улыбаюсь сквозь слёзы и говорю: «Но только если будете не учеником, а спутником в русской песне нет учителей, только равные. Мы учимся друг у друга».
Клаус, прямо смеясь сквозь слёзы, соглашается. Директор выбежал на сцену: «Друзья, мы стали свидетелями великого момента моста между культурами. Варвара и Клаус, сыграете дуэтом?» Весь зал ревет от восторга. Я отвечаю: «В нашей традиции, музыка река, в ней место всем». Клаус нервничает впервые за много лет он импровизирует, нет нот, нет сценария. Я начинаю тихо играть «В лунном сиянии», любимую народную песню. Клаус присоединяется, накладывает аккомпанемент не классика, просто музыка.
Гармония необыкновенная Волга встречается с реками Германии, инструменты дружат, ритмы переплетаются, что-то невероятное рождается прямо на сцене. Публика плачет, музыканты переполнены чувствами. Сцена заканчивается аплодисментами, такими, каких я не слышала никогда.
Весь зал стоя, и мы обнимаемся нет больше ничего, ни прошлого, ни культуры, ни споров, только радость того, что мы люди, ищущие истину. Клаус шепчет мне: «Спасибо за вашу храбрость». Я отвечаю: «Спасибо, что увидели себя настоящим». Директор внёс предложение: «Пусть фестиваль станет открытым открытым для любой музыки, любой правды». Все и музыканты, и зрители аплодируют.
Следующие дни стали началом нового этапа. История об этом вечере разошлась по соцсетям, видео с Клаусом на коленях у меня стало сенсацией. Газеты обсуждали: «Немецкий маэстро учится смирению у русской певицы», «Момент, изменивший музыку», «Европейская гордыня встретилась с русской Душой». Клаус отменил гастроли и две недели жил в Плёсе, учился у местных играть на прялке, учился песенному кругу, сочинял куплеты на ходу, плясал с нами. Потом сказал: «В Европе мы храним музыку, как музейную ценность, а вы живёте ею каждый день».
Дядя Артём, хранитель традиций, сказал: «Музыка как река, нельзя дать ей замёрзнуть». Клаус, впервые улыбаясь по-настоящему, признал: «Техника прекрасно, но без сердца это просто шум». Я готовила чай на кухне, а Клаус с музыкантами учились слышать друг друга заново слушать без анализа, слушать правду.
Перед отъездом Клаус собрал прессу в том же театре говорил честно: «Я приехал с высокомерием европеец, думал просветить русских. Оказалось, что я сам был в темноте. Много лет считалось, что европейская классика единственный эталон. Всё остальное второсортное. Эта ложь убивает живую музыку, оставляет молчать тех, кто достоин услышать себя. Варвара и её земляки показали, что музыкальная правда не в сложности, а в способности объединять сердца».
Ему задали вопрос: «Получается, учёба ничего не значит?» Клаус ответил: «Учёба инструмент, не цель. Моя бабушка не читала нот, но её музыка была настоящей. Я с дипломами был учеником». На вопрос о будущем Клаус улыбнулся: «Год без гастролей. Поеду по России, Азии, Африке учиться у тех, кого забывали учить. Вернусь новым человеком не только пианистом, но музыкантом».
Я закрываю дневник. Теперь знаю: истинная песня там, где она заставляет нас помнить друг о друге, где растворяет границы и даёт надежду. Без техники, без дипломов только искренность, честность и боль, которую мы все делим между собой.
