«Ну-ка, раз ты умная переведи!» захохотал директор, швырнув уборщице на стол контракт, а через неделю он уже складывал вещи в потрёпанную сумку.
Кристина смотрела на размазанный отпечаток сапога на только что вымытом линолеуме. В горле стоял привычный привкус хлорки и дешёвого хозяйственного мыла. Ей было тридцать два, и последние пять лет её дни были сшиты из лестничных пролётов, мокрых полов и череды вёдер.
Маркова, ты что, заснула? голос директора «Челябинского Завода Электромашин» Игоря Ивановича ворвался в уши так, будто за окном выла метель. Через десять минут в конференц-зале немцы, чтобы тут ни пылинки.
Кристина молча выпрямилась. Она всегда была будто невидимой. Никто здесь не догадывался, что под синим халатом прячется человек, который когда-то читал Гёте в оригинале и готовился стать международным юристом. Но жизнь обрушилась: инфаркт у матери, инвалидная коляска, счета за реабилитацию, поглотившие и квартиру, и мечты. Немецкий пылью оседал где-то в закоулках памяти, вытесненный расписанием смен.
В душном зале стоял приглушённый свет. На только что начищенном столе лежала внушительная папка дорогая, с кожаным корешком. Первый лист был исписан мелким западным шрифтом языком, который она не слышала много лет.
«Vertrag über die Übertragung von Anteilen» буквы сами складывались в смыслы. Кристина оцепенела, водя глазами по строчкам: это был не просто договор, а смертный приговор для завода. Игорь Иванович Шестаков изящно выводил активы, оставляя инвесторам пустую оболочку с долгами по зарплатам.
Что, Маркова, буквы узнаёшь? Шестаков неспешно вошёл, самодовольно поправляя галстук. За ним семенил главный инженер, Сергей Петрович.
Кристина не успела отойти. Она подняла голову, и в её взгляде на миг промелькнула гордость, которую она словно похоронила давно.
Тут ошибка, Игорь Иванович. В пункте двенадцать. Как только будет задержка по выплате, контроль уходит немцам. Вы подписываете собственное увольнение.
Шестаков застыл, лицо стало багровым. Он глянул на инженера и ухмыльнулся невесело:
Слыхал, Серёжа? У нас тут не уборщица, а эксперт по внешним договорам! Посмотри на неё: халат в пятнах, ведро в руках советы даёт.
Он подошёл очень близко, запах французских духов смешался с коньячным перегаром.
Ну-ка, раз умная переведи! хохотнул Шестаков, кидая ей папку на стол.
Ладно, умница. Если завтра к восьми утра на моём столе не будет полного разбора по-русски с твоими «правками» сдаёшь инвентарь и идёшь на улицу милостыню просить. На что твоя мать таблетки купит?
Сергей Петрович потупил взгляд. Кристина молча подняла папку. Тяжёлая. Как вся её жизнь.
Ночью она не спала. На кухне под мутной лампой день и ночь менялись местами, а мать в комнате тихо стонала во сне. Перед ней были контракт, старый студенческий словарь и дрожащая рука.
Она работала обречённо, в трансе. Каждый абзац, каждое заковыристое выражение она упрямо переводила, чувствуя, как Шестаков подставлял не только себя, но и всех, кто стоял у станков. В отчётах он ловко прятал «мертвые» кредиты.
Утром Кристина надела единственное уцелевшее платье чёрное, строгое, хранила его для никому не нужных визитов в соцслужбу. К швабре она не подошла.
В восемь ноль-ноль вошла в кабинет Шестакова.
Вот перевод, Игорь Иванович. Советую не подписывать. Здесь пункт о личной ответственности руководителя всем имуществом.
Он даже не взглянул на листы. Откинулся на спинку кресла, устало затянулся сигаретой.
Иди мой полы, юрист. Ты у меня ещё не уволена только потому, что завтра некому будет лестницы мыть. Свободна.
На следующий день приехала делегация. Старший был господин Шнайдер лицо у него было скомканное, словно хлебная корка. Переговоры шли за закрытыми дверями, но Кристина, протирая в коридоре плинтус, слышала, как голос Шестакова становился всё тоньше и выше.
Вдруг дверь распахнулась. Шнайдер вышел, в руке держал те самые переведённые листы.
Wer hat das geschrieben? спросил он, окидывая всех взглядом. Кто автор?
Официальный переводчик молодой, всегда виноватый Артём застыл. Шестаков зашёл следом, мокрый, раздражённый.
Это чепуха, господин Шнайдер! Уборщица баловалась… Я её уволю!
Шнайдер жестом остановил его, подошёл к Кристине, у которой в руке отрастала тряпка.
Вы? спросил он по-русски с ужасным акцентом.
Я, ответила Кристина на идеальном немецком. Вам стоило бы обратить особое внимание на приложение четыре. Там несоответствие по долгам, цифры не бьются.
Шестаков вздрогнул, лицо его исказилось. Он поднял руку, будто хотел ударить Кристину, но Шнайдер перехватил её.
Хватит, холодно сказал немец. Мы подозревали мошенничество. Ваше техническое заключение подтвердило худшие опасения. Господин Шестаков, наши адвокаты готовят иск. Вы теряете не только контракт, вы теряете всё.
Он повернулся к Кристине, долго смотрел на её тронутые водой руки.
Нам нужен человек, который понимает завод изнутри и разбирается в законах. Учредители назначают временное управление. Согласны нам помочь? Нам нужен честный аудит.
Кристина посмотрела на Шестакова тот стоял, вцепившись в косяк, в глазах была только тревога да растерянный страх.
Я согласна, тихо сказала Кристина.
Прошла неделя. В кабинете бывшего директора было глухо и странно. Кристина сидела за тем самым столом раньше здесь бросали контракты ей под ноги. Теперь на ней был новый тёмно-синий костюм, купленный на аванс.
В дверь осторожно постучали. Это был Сергей Петрович.
Кристина Павловна… Тут Шестаков пришёл вещи забрать. Охрана без вас не пропускает.
Кристина вышла в коридор. Игорь Иванович Шестаков стоял у лифта с коробкой, в ней фигурка медведя, грамота и недопитая бутылка коньяка. Он стал как будто старше на десяток лет. Щетина посеребрилась, пиджак стёрт и висит мешком.
Он взглянул на Кристину уже без злобы лишь с глухой обречённостью во взгляде.
Перевела, значит, пробормотал он глухо. Довольна?
Я хотела, чтобы завод работал, Игорь Иванович, ответила Кристина. Чтобы люди получали зарплату, а не вы премии за их счёт.
Она кивнула охране. Те расступились, и Шестаков, поникший, вошёл в лифт. Двери закрылись медленно будто рассекли его на две жизни, прошлую и исчезающую.
Кристина вернулась. Открыла окно и посмотрела во двор: новая уборщица, девушка в синем халате, неуверенно протирала пол.
Кристина ощутила, как то, что было сжато внутри, наконец отпустило. Ноги налились ватой, она тяжело опустилась в кресло. Это была не победа, а возвращение к самой себе.
Она достала телефон и набрала домашний номер.
Мам, это я. Да, всё хорошо. Завтра врач приедет, настоящий, из центра. Не переживай. У нас всё получится. Теперь не надо экономить на лекарствах.
Кристина положила трубку, посмотрела на ворох документов. Работы впереди было много. Но теперь это была именно та работа, ради которой хочется просыпаться.
