Да куда же она денется, Витя? Ты пойми, женщина она как хорошо прокатанная иномарка на аренде. Пока ты заливаешь бензин да страховку продлеваешь, она едет туда, куда скажешь. А моя Леночка я её, можно сказать, выкупил вместе с пробегом ещё двенадцать лет назад. Я плачу, я и музыку заказываю. Красота, удобно. Ни тебе мнений, ни головной боли. У меня она шёлковая.
Иван рассуждал громко, размахивая шампуром, с которого сочился жир на оголтелые угли мангала. Правота его была для него же несомненна, как что после воскресенья понедельник. Витя, его старый институтский друг, лишь хмыкал под нос. Лена стояла у открытого окошка дачи, в руках нож, резала помидоры для салата. Сок капал, в ушах звенела самодовольная мантра: «Я плачу, я музыку заказываю».
Двенадцать лет. Двенадцать лет она была не просто женой, а его тенью, черновиком и даже, бывает, подушкой безопасности. Иван считал себя королём юриспруденции, звездой конторы, выигравшим самую путаную тяжбу. Приносил домой пухлые конверты с рублями, с видом победителя бросал их на тумбочку.
Когда Иван уставший засыпал, Лена тихонько доставала из его портфеля бумаги, над которыми он мучился неделю, и начинала исправлять. Исправляла ляпы, переписывала корявые формулировки, искала свежие поправки в законах, о которых он, в своей самоуверенности, и не догадывался. Наутро она, как бы мимоходом, замечала:
Ваня, я тут глянула мельком Может, стоит сослаться на Жилищный кодекс? Закладочку оставила.
Он обычно отмахивался:
Опять ты, Лена, со своими бабскими советами. Ладно, гляну уже.
А вечером возвращался героем и ни разу, ни разу за все эти годы не сказал: «Спасибо, Лен. Без тебя бы я всё завалил». Он искренне верил, что дошёл до всего сам. А Лена, ну а что Лена, дома сидит, щи варит.
В тот вечер она, вопреки традициям, не устроила сцену, не хлопнула дверью кухни и даже не опрокинула мангал. Она просто дорезала салат, заправила сметаной и поставила на стол. «Музыку заказываешь, значит?» подумала, наблюдая, как муж жует шашлык, даже вкуса не замечая. «Ну-ну, послушаем немножко тишины».
В понедельник утром Иван привычно зарылся в поисках галстука.
Лен, где мой счастливый синий? У меня встреча с застройщиком.
В шкафу на второй полке, мирно отозвалась она из ванной.
Голос никакой: не холодный, не горячий, ровный, даже слишком. Как только за мужем щёлкнула дверь, Лена не вернулась к недопитому кофе и утреннему шоу. Она достала старенькую записную книжку. Номер Бориса Петровича, бывшего начальника их обоих с Иваном, не менялся двадцать лет.
Алло, Борис Петрович? Это Лена. Да, Лена Михайлова, жена Ивана. Нет-нет, он не в курсе. Дело есть. В архив никого не ищете? Или хоть того, кто может разгрести безнадёжные завалы?
В трубке повисла пауза. Борис Петрович хорошо помнил Лену: золотую голову, хватку терьера, умение видеть главное за макулатурой. Он, к слову, двенадцать лет назад единственный сказал: «Напрасно, Лен, жечь силы на хозяйство».
Приезжай, буркнул он. Дело есть, всем страшно браться. Возьмёшься оформлю в штат.
Вечером Иван вернулся злой, как русский налоговик в сезон отчётности. Застройщик его продинамил, сделка буксовала. Он привычно скинул пиджак на спинку кресла и крикнул:
Лен, пожрать есть? Я бы сейчас медведя скушал. И, кстати, белую рубашку на завтра погладь.
Тишина. В кухне пусто: ни кастрюль, ни сковородок. На столе аккуратная записка: «Ужин в холодильнике, пельмени в морозилке. Я устала».
Это шо таке? Иван уставился на листок, будто там кривыми китайскими иероглифами.
В этот момент клацнул ключ в замке. Вошла Лена строгий деловой костюм, портфель, туфли на каблуках. Такой костюм Иван последний раз помнил на выпускном сына из начальной школы.
Ты где была? офигел муж. Что за маскарад?
Я работала, Иван. В общем-то, у тебя в конторе, в архиве. Борис Петрович взял меня младшим помощником.
Смех его был нервный, злой.
Ты работать, Лен? Не смеши мои седины. Двенадцать лет в руках тяжелее половника ничего не держала! Какой ещё архив? День и задохнёшься в пыли.
Посмотрим, спокойно налила воды.
Значит, теперь я буду давиться этими пельменями? Клянусь, тут только я деньги в дом приношу и семью кормлю!
Теперь и я приношу. Пока что немного, но на пельмени хватит. А рубашку сам погладь: утюг там же, где последние лет десять.
Зазвонил первый тревожный звоночек. Иван решил у жены кризис среднего возраста, гормоны шалят. «Поиграет недельку перестанет», жевал он резиновые пельмени. «Поймет, как деньги достаются, опять будет как шёлк».
Но неделя прошла, затем ещё одна кризис не рассосался. Дом стал каким-то другим, неприятно живым. Носки теперь не проявлялись чистыми парами в ящике, а скапливались печальной грудой в ванной. Вездесущая пыль нагло легла на полки, а погладить сорочку оказалось трудней, чем расписаться под ипотекой: то складка на брюхе выскочит, то рукав свернётся в крендель.
Но хуже всего: Лена больше не была «жилеткой». Раньше пожалуется ей на коллег, позлорадничает про судью-жадину или клиента-скрягу, она слушает, кивает, чаёк с мятой, и даст совет тот самый, что он потом присваивает себе. Теперь даже толком поговорить не с кем.
Ты представляешь, этот Громов мне опять иск отказал! Я ему, мол
Ваня, потише, Лена не отрывалась от ноутбука, окружённого кодексами. Завтра у меня сверка по старому делу о банкротстве. Реально мракобесие.
Кому там твои банкротства нужны?! У меня сделка горит!
Моя работа мне самой важна, для самоуважения.
Иван злился, словно за ним с налоговой бегали. Без её консультаций стал ошибаться: то срок подачи ходатайства пропустит, то фамилию в договоре напутает. На совещаниях Борис Петрович все чаще хмурил брови, пристально глядя то на Ивана, то на Лену ей даже одобрительно кивал.
В архиве она наводила порядок в два счета откопала утерянные бумаги, и её посадили уже в общий зал, рядом со стажёрами. Каждый день Иван видел её прямую спину, и она даже шагала теперь как-то иначе не шаркающей походкой домохозяйки, а уверенно: цок-цок по плитке.
Гроза грянула через месяц, когда в контору пришёл золотой клиент Анна Марковна Вишнева, хозяйка целой сети частных медклиник. Дама хрупкая, но характером как у самовара: либо кипит, либо обжигает. Судилась с бывшим партнёром, который покусился на половину бизнеса при помощи мутных бумажек. Дело Ивана, попытка реабилитироваться.
Я её порву, хвастался он, нарезая колбасу прямо на столе (доски не нашёл всё штатные проблемы жены). Всё же на поверхности: экспертизу влупим, свидетелей накатим!
Лена молча читала роман.
Ты меня слышишь? Дело в кармане, премия пахнет! Шубу тебе куплю, может, и перестанешь с ума сходить.
Она долго уставилась на него взглядом, куда больше похожим на медицинский осмотр.
Мне шуба не нужна, Ваня. Мне бы, чтобы ты себя павлином не строил. Вишнева любит, чтобы с ней по-человечески. «Размажем экспертизой» не прокатит. Надо говорить.
Ну всё, психолог домашний нашёлся, отмахнулся он.
В день «Х» в переговорной сгущение нервов можно было ножом резать. Вишнева, маленькая, но с видом тигра на охоте, слушала Ивана, который размахивал диаграммами и кидался терминами.
Мы всё арестуем, всех нагнём!
Вы меня не слушаете. Я не хочу давить на людей. Это мой крестник. Не хочу ему тюрем, хочу просто вернуть своё и исчезнуть без грязи в газетах. А вы что предлагаете?
Анна Марковна, по-другому никак! Это же суд! Покажем слабость прогорим
Вы снимаетесь с дела, мягко отрезала она, поднявшись. Борис Петрович, разочаровали Думала, в вашей фирме специалисты, а не трактористы.
Борис Петрович побледнел: потерять такого клиента дырка в бюджете, как после обыска налоговой. Иван стоял, красный, как свёкла, когда распахнулась дверь: Лена вошла с подносом чая (секретарша на больничном, вот и пришлось младших погонять).
Она рассмотрела сцену: уходящий каблук клиентки, ступор мужа, мелькающие брови начальника. Любая бы женщина злорадно бы хихикнула: мол, музыку заказывал потанцуй. Но Лена была профи. Профи, который много лет дремал внутри, но теперь проснулся.
Анна Марковна.
В её голосе появились стальные нотки. Та, не повернувшись, замерла у двери.
Простите, я просто чай с чабрецом, как вы любите. Вы насчёт крестника правы. В девяносто восьмом была похожая история. Там без суда уладили, заключили мировую с пунктом о неразглашении и дарении долей. Все остались с лицом.
Вишнева обернулась медленно. Глаза буравили.
Откуда знаете? Дело закрытое было!
Архивы ваши изучала.
Она поставила поднос на стол.
И, если позволите, технический нюанс: векселя тут по форме бракованы нет одного нужного реквизита. Нет нужды в экспертизе подписи: формальный косяк, не криминал. Крестник останется на свободе, а вы с клиникой и спокойствием.
В переговорной повисла звенящая тишина. Иван смотрел на Лену, будто у неё второй подбородок вырос. Сам он до векселей даже не добирался пошёл в лоб. Вишнева вернулась к столу, осела.
Всё-таки чай с чабрецом впервые улыбнулась она, лицо стало мягче, как запечённое яблоко. Наливайте, дорогуша, и рассказывайте про нюанс формы. А вы, кивнула Ивану не на него глядя, учитесь.
Два часа за роялем была Лена. Иван, молча, вертел ручку. Слышал его спокойная жена, «домашняя», задвигает такие юридические комбинации, что и старики в Кутафье удивились бы. Она не давила, она слушала и предлагала решения.
Когда всё окончилось, когда Вишнева подписала контракт, Борис Петрович подошёл к Лене и официально пожал ей руку.
Елена Михайловна, строго сказал он. Завтра жду в кабинете. Будем решать повышение. Хватит в пыльном архиве сидеть.
Домой ехали молча. В машине булькало радио, где-то играла попса. Обычно Иван переключает на «Маяк» новости, а тут боялся тронуть даже кнопки. Его мир, где он царь и бог, а жена услуга, трещал по швам, а на его месте стояла другая женщина сильная, умная, красивая. И было страшно: ведь она всегда была такая, просто он не верил.
Квартира встретила тишиной: сын ещё не пришёл из школы. Иван разулся, прошёл на кухню, опустился к пустому столу. Лена ушла переодеться. Он глядел на свои руки впервые так стыдно. Не за ляп на работе бывает, а за ту самодовольную фразу, «я плачу».
Лена вернулась в домашнем, без макияжа. Лицо усталое, но глаза другие, живые. Открыла холодильник, достала яйца, поставила сковороду.
Лен
Голос у Ивана задрожал. Она не обернулась, меланхолично разбила яйцо.
Я сам, сказал он.
Вскочил, неловко попытался перехватить лопатку.
Оставь, садись, ты устала.
Лена села, наблюдала, как он мучается: то желток лопнет, то подгорит. Принёс блюдо: косая, обугленная, но гордая яичница. Кулинарный шедевр эпохи перемен.
Прости меня, выдохнул, отвернувшись.
Лена взяла вилку.
А яичница съедобная.
Я сегодня понял Ты меня всегда спасала. И не только сегодня. Помню ведь ночью документы правила. Я привык, загордился.
Он поднял на неё глаза в них был страх. Страх, что теперь она может уйти. Работа, уважение, деньги она не зависит от него.
Я не уйду, Иван, ответила на несказанное. Пока не уйду. Есть, что делить кроме имущества. Двадцать лет всё-таки. Но правила меняются.
Какие? быстро спросил он. Что надо?
Уважать.
Она откусила хлеб.
Просто уважать. Я не шелковая, я человек. И твой партнёр и дома, и на работе. Быт пополам. Не «помог жене», а сделал свою часть. Понял?
Понял, кивнул он.
Теперь правда.
Ну что, есть будем? усмехнулся Иван и взял вилку.
Яичница была пересолена и пережарена, но вкусней ничего не пробовал давно. Потому что этот ужин не услуга, а трапеза равных.
