Когда-то давно, над улицами Харькова висело тяжелое серое небо, не обещая рассвета, лишь становясь чуть светлее, едва заметно разбавляя свою темную сталь.
Галина Сергеевна Ковальская стояла на коленях на ледяной керамической плитке в уборной для начальства на двенадцатом этаже большого офисного здания. Костяшки пальцев саднили, а от едкого запаха хлорки слезились глаза.
Ритмичный хлопок тряпки был единственным звуком в мертвой тишине пустующего делового центра. Вдруг в кармане у нее завибрировал старенький телефон единственная ниточка к тому миру, где она все еще пыталась держаться на плаву.
Было пять часов утра. Тусклое свечение разбитого экрана жгло холодную ладонь, как печная агарка. На дисплее было написано: Детский сад «Золотые Зёрна». Женский голос на том конце был сухим, усталым, совершенно безразличным:
У нее температура, Галина, сказала она. Сорок три градуса. Рвет уже три часа. Мы получаем деньги от города, а не лечим. У тебя двадцать минут, иначе вызываю социальные службы и отправлю в психиатрическую больницу.
Связь оборвалась. Тишина после разговора казалась тяжелой, будто кто-то надавил на грудь. Сердце Галины заколотилось, словно птица в клетке. Верочка, ее восьмимесячная дочка единственный лучик в этом сизом тумане.
Галина не стала отмечаться. Не взяла даже пальто из раздевалки. Она просто побежала.
Январский холод ударил в лицо, как пощечина: морозные иглы сразу перехватили дыхание, превратив его в острое, ледяное облако. Она пересекла три квартала, ее кеды скользили по заснеженному асфальту улицы Сумской.
Вбежав под мерцающие лампы вестибюля детсада, Галина задыхалась, чувствуя, будто стеклянные осколки врезались в легкие.
Сотрудница молча вручила ей сверток знакомый вязанный плед, в который была завернута Верочка. У девочки были мутные глаза, едва приоткрытый ротик порозовел от жара, и каждое дыхание отзывалось свистом. Она была как уголек, вытащенный из печи.
Я просто заберу ее домой. У меня там лекарства, солгала Галина, едва справляясь с дрожью в голосе.
Их «дом» был крохотной комнаткой в старой хрущевке с облупившимися стенами. Ветер гулял под покрытой скотчем оконной рамой, и в самом деле было мерзлее, чем на улице. Радиатор давно не работал, отчего воздух был почти ледяным.
Галина уложила дочку на затертый матрас, крепко сжимая пластиковый тазик, служивший им аптечкой. Пусто. Маленький флакон нурофена оказался лишь куском пластика в нем не было ни капли.
Она попыталась выжать хоть одну каплю из пипетки, но вместо лекарства вылетел только пузырек воздуха.
Телефон снова завибрировал. Это был Михаил Васильевич, старший смены из фирмы по уборке.
Ковальская? Ты где пропала? Смотри, начальство спрашивает про двенадцатый этаж.
У меня дочка заболела, Михаил Васильевич. У нее уже тридцать девять с половиной температура. Я не могу оставить ее одну. Пожалуйста, один деньВ трубке повисла пауза настолько долгая, что Галина подумала, будто связь оборвалась. Она уже приготовилась набрать вдох, чтобы выслушать выговор, когда вдруг услышала мягкий вздох.
Я тебе адресу аптеку на Алексеевке скину, сказал Михаил Васильевич тихо, даже как-то стыдливо. Там моя знакомая фармацевт, если скажешь, что от меня, поможет, чем сможет.
Галина не сразу поняла, что означает его слова. Она схватила телефон обеими руками, будто это кусочек спасения.
Спасибо прошептала она, пряча слезы в голосе, но Михаил Васильевич уже отключился.
Она завернула Верочку как можно теплее, прижала к груди и выбежала обратно в морозную тьму. По пути такси не было, автобусов тоже, первый трамвай должен был идти только через час. Она пощупала наличные двадцать восемь гривен и мелочь.
На остановке мальчишка с грязной курткой протягивал чай в стеклянном стакане Галина молча протянула ему полторублевую монету, и тот кивнул:
До аптеки срезайте через двор, там калитка открыта.
В подъезде аптечного киоска пахло хвоей, было тепло, и сквозь стеклянную перегородку фармацевт пухлая женщина с тихим голосом молча перелила из большой бутылки сироп, не задавая ни лишних вопросов, ни лишних взглядов. Только шепнула:
Не переживайте, всё будет хорошо.
Дома, когда позади остался ночной холод и усталость уже опустила веки Галине, сироп начал снижать жар у Верочки. Девочка перестала вздрагивать и заплакала с облегчением на этот раз ее плач был полон жизни. Галина прижалась к дочери щекой, вдыхая её горячий, солоноватый дух, а за окном из-под тяжелого неба на город падал первый за долгое время солнечный луч.
И сейчас, в этом худеньком тепле, пока над Харьковом разгоралась робкая заря, Галина Сергеевна впервые поверила: надежда все-таки умеет возвращаться.
