Одна справка Ключ от маминой квартиры лежал у Сергея в кармане пуховика, рядом с распиской о получении задатка. Он нащупывал бумажку сквозь ткань, будто так контролировал ситуацию. Через три дня у нотариуса должны были подписать договор продажи, покупатели уже перевели сто тысяч, а риелтор каждый вечер присылал напоминания о сроках. Сергей отвечал коротко, без эмодзи, ощущая, что эти сообщения звучат как угрозы. Он поднялся на пятый этаж без лифта, постоял у двери, отдышался и только потом позвонил. Мама открыла не сразу — за дверью послышалось шарканье и щелчок замка. — Серёж, ты? Подожди, я цепочку… — она говорила громче, чем обычно, и в голосе было напряжение, будто заранее оправдывалась. Сергей улыбнулся и показал пакет: — Продукты принёс. Договор ещё раз пересмотрим. — Договор… — мама прошла внутрь и пропустила его. — Я помню. Только не торопи меня. В квартире было жарко — батареи раскалены, на табурете у входа лежала сумка с лекарствами. На кухонном столе — тарелка с недоеденным яблоком и блокнот с крупной записью: «Выпить таблетки», «Позвонить в ЖКХ», «Серёжа придёт». Сергей разложил продукты, поставил молоко в холодильник, проверил дверцу. Мама наблюдала, будто это тоже часть сделки. — Ты опять не тот хлеб купил, — сказала она без злости. — Другого не было, — ответил Сергей. — Мам, помнишь, зачем продаём? Она села, сложила руки на коленях: — Чтобы мне легче было, чтобы не лазить по этим этажам. И чтобы вы… — запнулась, будто «вы» весит слишком много. — Чтобы вы не ругались. Раздражение внутри Сергея поднялось на саму фразу — не на маму. Они и так ругались, только тихо, по телефону, чтобы она не слышала. — Мы не ругаемся, — соврал он. — Мы решаем. Мама кивнула, но взгляд был ясный и упрямый. — Я хочу увидеть новую квартиру до того, как подпишу. Ты обещал. — Завтра съездим, — сказал Сергей. — Там первый этаж, двор, магазин рядом. Он вынул из папки бумаги: предварительный договор, расписку, выписку из Росреестра, копии паспортов. Всё разложено по файлам — будто порядок в документах заменит порядок в семье. — А это что? — мама потянулась к листу, который Сергей не вспомнил. Тонкая справка с печатью поликлиники и подписью врача. Вверху — «Справка». Ниже — фразы, от которых у Сергея пересохло во рту: «признаки когнитивного снижения», «рекомендовано рассмотреть вопрос об опеке», «возможная ограниченная дееспособность». — Откуда это? — спросил он ровным голосом. Мама посмотрела, как на чужой лист. — Это… мне дали. В поликлинике. Я думала — для санатория. — Кто дал? Когда? Она пожала плечами. — Я ходила с… — искала слово. — С Пашей. Он сказал, надо проверить память, чтоб меня не обманули. Я согласилась, а женщина в регистратуре сказала подписать бумагу, я подписала. Я не читала — очки дома были. Сергей почувствовал, как в голове складывается картина — стало ещё хуже. Павел, младший брат, последние месяцы повторял: «Маме нельзя одной, она всё забывает». В заботе брата появились усталость и контроль. — Мам, понимаешь, что это значит? — Сергей поднял справку. — Что я… — мама опустила глаза. — Что я глупая? — Нет. Это значит, что кто-то оформляет бумаги, чтобы ты не могла сама подписывать. Чтобы за тебя решали. Мама резко подняла голову. — Я не ребёнок. Сергей увидел дрожащие губы. Слёз не было, но в глазах появилась влажность — обида, которую нельзя показать. — Я помню, где у меня деньги лежат, — сказала она быстро. — Я помню, как вас в школу водила. Я помню, что квартира моя. Я не хочу, чтобы меня… — не договорила. Сергей аккуратно убрал справку обратно в папку — словно она обожгла пальцы. — Я разберусь, — сказал он. — Сегодня. Он вышел на балкон позвонить брату. На балконе — мамины банки с огурцами, пустые, вымытые, сложенные в коробку. Крышки отдельно, аккуратно. Мама могла забыть очки, но банки и крышки всегда лежали по местам. Павел ответил сразу: — Ну что, как там? — бодрый голос, как у человека, который хочет казаться уверенным. — Ты водил маму в поликлинику? — спросил Сергей. Пауза. — Да. И что? Я же говорил, надо. Она путается, Серёг. Ты сам видел. — Я видел, что она устаёт. Это не то же самое. Ты знаешь, ей выдали справку про опеку? — Не драматизируй. Это рекомендация, чтобы нотариус не придирался. Сейчас все боятся мошенников. Сергей сжал телефон. — Нотариус проверяет дееспособность. Если в карте записано «возможная ограниченная», сделку могут не провести. — А если проведут, кто-нибудь оспорит потом. Ты хочешь, чтобы нас таскали по судам? — Павел говорил быстро, будто заранее подготовил аргументы. — Я просто хочу, чтобы было чисто. — Чисто — это когда мама понимает, что подписывает. А не когда ей подсовывают бумагу без очков. — Ты опять на меня всё свалишь? Я к ней езжу чаще тебя, вижу, как она забывает газ выключить. Сергей вспомнил, как мама вчера назвала сумму аванса и уточнила по расписке, не перепутали ли. — Я сегодня поеду в поликлинику — и к нотариусу. Ты придёшь вечером. Поговорим при маме. — При маме нельзя, она нервничает. — Это о ней — можно. Сергей вернулся на кухню. Мама сидела, руки сложены, смотрела в окно, будто там был ответ. — Серёж, не сердись — Паша хороший. Он просто боится. Сергей почувствовал, как что-то сдвинулось. Мама защищала брата даже сейчас. — Я не на него сержусь. Я сержусь, что тебя не спросили. Сергей собрал папку, справку положил отдельно. Перед уходом ещё раз проверил плиту и окна. Мама проводила до двери. — Серёж, только не отдавай квартиру кому попало. — Никому, — ответил он. — И тебя — никому. В поликлинике Сергей пробыл два часа: очередь, поиск кабинета, уговоры. В регистратуре женщина сказала: — Медицинская тайна. Только по доверенности. — Это моя мать, — Сергей старался говорить спокойно. — Она не понимает, что подписала. Нужно узнать, кто инициировал запись. — Пусть сама приходит. Сергей вышел, набрал маму: — Мам, можешь сейчас приехать? — Сейчас? Я… я не готова. — Я заберу тебя. Это важно. Он снова поехал, поднялся на пятый этаж, помог маме надеть пальто, нашёл очки на подоконнике. Мама шла медленно, держась за перила. В поликлинике очередь. Мама смотрела на людей, становилась будто меньше. — Я как школьница, — сказала она. — Ты взрослая, просто здесь так. С мамой регистратура стала мягче. Паспорт, полис, нашли карту. — Были у невролога, затем — у психиатра по направлению. Мама вздрогнула: — У психиатра? Мне никто не говорил. — Стандартно при жалобе на память, — пояснила регистратор, без особой уверенности. Сергей попросил распечатку посещений и справку. Ему отказали, но маме дали выписку для нотариуса. Мама медленно прочитала всё в очках и подписала заявление. — Вот, — сказала регистратор. — К заведующей, если вопросы. Кабинет заведующей закрыт: «Приём с 14:00». Было 12:30. — Не успеем, — сказала мама и будто обрадовалась отсрочке. — Успеем, — ответил Сергей. Они сидели на лавке. Мама держала выписку как билет, который могут забрать. — Серёж, я правда путаюсь иногда. Могу забыть, что поела. Но не хочу, чтобы меня списали. Сергей посмотрел на её руки: тонкая кожа, вены выделяются, пальцы ловкие. Вспомнил, как она в детстве завязывала шарф. — Никто тебя не спишет, если ты не согласишься. — А если я не пойму, на что соглашаюсь? Этот вопрос был сильнее любой справки. — Тогда я буду рядом. И чтобы ты понимала — это главное. Заведующая приняла их в 14:20 — женщина лет пятидесяти, говорила ровно. — Суд о недееспособности не был, — пролистала карту. — Есть запись врача: «Возможное когнитивное снижение», рекомендация обратиться в органы опеки. Это не лишает права подписывать сделки. — Но нотариус может отказать, — сказал Сергей. — Нотариус оценивает состояние на момент сделки. Может запросить заключение психиатра, провести сделку с врачом. Справка не запрет сама по себе. Мама сжала сумку. — А кто написал про опеку? — спросил Сергей. — В карте: «Сопровождающий сын», фамилия не указана. Врач пишет по результатам тестов. Никто не «просит» писать официально. Дальше упираться бесполезно: всё выглядит, как забота, оформленная по правилам. Серые зоны там, где мама подписывала, не читая. По дороге домой мама устала, держалась. В автобусе сказала: — Паша думает, я могу продать квартиру и остаться на улице. — Он боится. — А ты чего боишься? Сергей не ответил сразу. Он боялся, что сделка сорвётся, аванс заберут через суд, новый вариант квартиры уйдёт, мама останется в этом доме ещё надолго. Но сильнее всего он боялся, что мама перестанет быть человеком, станет «объектом заботы». — Я боюсь, что тебя перестанут спрашивать. Вечером Павел пришёл, прошёл на кухню. Мама поставила салат, старалась вести себя спокойно. — Мам, ты как? — поцеловал её в щёку. — Нормально, — сухо. — Я сегодня узнала, что была у психиатра. Павел замер, посмотрел на Сергея. — Не хотел тебя пугать, мам. Это просто врач. — Меня не проверяли — меня водили. Сергей положил на стол выписку. — Паш, понимаешь, эта запись может сорвать сделку? — А ты понимаешь, что без неё сделка опасна? Нотариус должен видеть, что всё честно. Я не хочу, чтобы сказали: «Старушка не понимала». — Она понимает, — сказал Сергей. — Сегодня понимает, завтра нет, — Павел уже громче. — Она может что угодно подписать. Мама ударила ладонью по столу. Не сильно, но резко. — Я не подпишу «что угодно». Подпишу то, что мне объяснят. Павел опустил глаза. — Мам, я устал, — тихо. — Я боюсь, что позвонят, и попросят тебе деньги перевести. Видел, как соседку развели. Сергей услышал не жадность, а страх. Но страх не даёт права решать за маму. — Тогда так: не опека, не «недееспособность». Идём к нотариусу заранее, без покупателей. Мама в очках, спокойно. Нотариус разговаривает. Если надо, берём заключение, что она понимает смысл сделки. Доверенность узкая — на оплату, на банк, или на совместный счёт. Как мама решит. Павел поднял голову. — Это долго, покупатели не будут ждать. — Пусть уходят, — сказал Сергей. — Я не продам квартиру ценой того, что маму объявят недееспособной. Мама смотрела, и в глазах — смесь благодарности и страха. — Серёж, если мы потеряем деньги? — Возможно — аванс и время. Но если сейчас ради скорости согласимся на опеку, потом не отмоемся. Павел сжал кулаки. — Думаешь, я хочу её унизить? — Думаю, ты хочешь контролировать потому что страшно — и так проще. Павел резко встал. — Проще? Ты попробуй сам. Ты приезжаешь раз в неделю и учишь меня заботиться. Сергей тоже встал, остановился. Видел, как мама сжалась от их спора. — Стоп. Не про то, кто больше. Мама должна быть в центре решения. Мам, ты хочешь, чтобы Паша имел право подписывать за тебя? Мама долго молчала. — Хочу, чтобы вы оба были рядом, когда я подписываю. И чтобы правду говорили. Даже неприятную. Сергей кивнул. — Тогда так и будет. На следующий день — к нотариусу с выпиской. Нотариус — мужчина в очках, внимательно смотрел бумаги. — Справка не основание для отказа, — сказал он. — Но лучше заключение психиатра. Личное участие вашей матери. Никаких «общих» доверенностей. — Покупатели ждут, — сказал Сергей. — Покупатели всегда ждут, потом — нет. Вам решать. На улице Сергей позвонил риелтору. — Переносим сделку. — На сколько? — На две недели. Нужно заключение врача. — Покупатели могут отказаться, — голос стал холоднее. — Верните аванс — до пятницы, иначе претензия. — Тогда вернём, — удивился своему спокойствию. Вечером сообщил маме и Павлу. Павел ругался, говорил, что «сорвал шанс». Потом ушёл, хлопнув дверью — не сильно, но чтобы коридор вздрогнул. Мама крутила ручку: — Он не придёт? — Придёт. Ему надо время. — А мне? Сергей понял: она о времени жизни, о правах, которые у неё остались. — И тебе. И право. Через неделю пошли к психиатру в частный центр. Мама нервничала, держалась. Врач задавал вопросы о дате, детях, смысле сделки. Мама ошиблась в числе, но точно объяснила — для чего продаёт, куда пойдут деньги. В заключении: «Состояние позволяет понимать значение своих действий и руководить ими». Сергей чувствовал, словно использует маму как щит, а одновременно — горечь от необходимости подтверждать её способность быть собой печатью. Покупатели отказались. Риелтор — «нашли другой вариант», «аванс верните до пятницы». Сергей перевёл деньги, сняв с своих накоплений. Было больно, но не страшно. Павел не звонил три дня. Потом появился вечером, без предупреждения. Мама открыла, Сергей услышал их голоса. — Мам, прости. Я перегнул. — Ты не меня обидел — испугал. Павел зашёл на кухню, сел напротив Сергея. — Думал, делаю правильно. Не хотел, чтобы тебя кто-то… — Я понимаю, — сказал Сергей. — Теперь любые бумаги при ней и при нас. Если страшно — говори прямо, а не через справки. Павел кивнул, но взгляд упрямый. — А если она всё-таки начнёт совсем… Мама посмотрела спокойно. — Тогда решите вместе. Пока я живая и понимаю — меня спрашивайте. Семья не стала дружной. Обиды остались, как тяжёлый осадок. Сделка сорвалась, деньги вернули, вариант ушёл. В папке теперь другие бумаги: ограниченная доверенность на Сергея для коммуналки и банка, согласие мамы на совместный счёт, список вопросов для нотариуса, написанный ею самой крупным почерком. Поздно вечером Сергей собирался уходить. Мама проводила, как всегда. — Серёж, — сказала, протянула связку ключей. — Возьми второй комплект. Не потому что я не справлюсь. А потому, что так спокойнее. Сергей почувствовал холод металла и кивнул. — Так спокойнее. Он вышел на лестничную площадку, не стал сразу спускаться. За дверью — мамины шаги, щёлкнул замок. Сергей стоял и думал, что истина ещё не открыта: кто именно поставил формулировку в карте, почему не объяснили маме, где заканчивается забота, начинается власть — всё это ещё всплывёт. Но теперь у мамы был голос, скреплённый не только словами, но и их общими решениями. И это уже не так просто отнять.

Люди

Автор Алексей ГромовВремя чтения 12 мин.

Одна справка

Ключ от маминой квартиры ждал меня, Сергея Волкова, в глубине кармана зимней куртки, рядом с распиской об авансе в сто тысяч рублей. Я часто накрывал бумагу ладонью, почти испытывая желание сжать ситуацию, словно можно её удержать физически. До сделки у нотариуса оставалось три дня, покупатели перечислили деньги, а риелтор Михаил Антипов ежедневно напоминал: «Не забудьте про сроки». Его сообщения казались мне порой угрозой. Я отвечал сдержанно, редко добавляя хотя бы точку.

На пятый этаж я поднимался, как всегда, без лифта, с остановками, чтобы перевести дух, и только тогда звонил в дверь. Мама, Татьяна Волкова, не открывала сразу слышалось шарканье тапочек, щелчок цепочки.

Серёжа, это ты? Сейчас, подожди, я тут опять с замком путаюсь голос звучал напряжённо, словно мама уже готовилась оправдаться.

Я заулыбался, по привычке стараясь сделать улыбку мягкой, показал пакет с продуктами:

Купил тебе молока и хлеба, как ты просила. И договор по квартире чуть ещё раз обсудить.

Договор Мама отошла от двери, впуская меня. Я всё помню, только мне не нравится, когда меня торопят.

В квартире стояла жара, батареи лениво потрескивали. На табуретке у прихожей лежала сумка с лекарствами. На кухонном столе тарелка с огрызком яблока и блокнот маминым почерком: «Выпить таблетки», «Позвонить в управляющую», «Серёжа придёт».

Я раскладывал продукты, ставил молоко в холодильник и проверял дверцу, всё словно по инструкции. Мама наблюдала, будто каждое движение могло стать аргументом в споре.

Ты опять другой хлеб купил, без раздражения, почти машинально.

Просто другого не было, ответил я. Мам, ты ведь помнишь, зачем квартиру нашу продаём?

Она уселась, сложила руки на коленях:

Чтобы мне проще стало. Не карабкаться по этажам. И чтобы вы с Пашей она споткнулась о слово, будто оно тяжело проталкивается. Чтобы вы не ругались.

Внутри у меня что-то закололо не на неё злился, а на саму фразу. Мы ведь всё равно ругались, только шёпотом и по телефону, чтобы не тревожить её.

Мы не ругаемся, промямлил я. Решаем.

Она кивнула, но взгляд остался твёрдым:

Я хочу посмотреть новую квартиру до сделки. Помнишь, ты обещал?

Завтра поедем, говорю. Первый этаж, магазин под боком.

Я достал из папки бумаги: договор, расписку, свежую выписку из Росреестра, копии паспортов. Всё разложено по файлам будто порядок среди документов создаёт порядок в нашей жизни.

Тут мама взяла один лист. Я даже не сразу вспомнил, что это.

Тонкая бумажка, штамп поликлиники, подпись врача. Вверху «Справка». Внизу строчки, от которых у меня пересохло во рту: «Выявлены признаки когнитивного снижения», «Рекомендовано обратиться за консультацией в органы опеки», «Под сомнением дееспособность».

Это что за справка? спросил я как можно ровнее.

Мама взглянула на неё, будто на чужой предмет.

В поликлинике дали, для путёвки, наверное Я с Пашей ходила. Он сказал надо проверить память, чтобы не обманули меня. Я и подписала. Женщина в регистратуре сказала расписаться, я не читала, очки забыла дома.

В голове складывались пазлы, и от этого становилось тревожно. Последние месяцы Павел всё повторял: «Маме одной нельзя, она всё забывает, ей навяливают что попало». Его забота всегда с оттенком усталости.

Мам, ты понимаешь, что это значит? показал справку.

Что я теперь совсем глупая? она отвела глаза.

Нет. Это значит, кто-то оформляет бумаги так, что ты не сможешь сама подписывать. За тебя будут решать.

Мама резко подняла голову.

Я не ребёнок!

Губы дрогнули, слёзы не выглядели, но обида была живая.

Я всё помню деньги, школу, квартиру, быстро проговорила она. Не хочу, чтобы меня списали.

Осторожно я положил справку обратно, словно она горячая.

Я во всём разберусь, пообещал. Сегодня.

На балконе, среди банок с мамиными соленьями, я набрал Пашу. Крышки лежали аккуратно рядом мама могла забыть про очки, но банки были в идеальном порядке.

Павел взял трубку сразу. Его голос всегда бодрый «старший брат» «надежда семьи».

Ну что, нормально там?

Ты водил маму в поликлинику?

Пауза.

Да, и что? Нужно было. Ты сам видел: путается она.

Я видел усталость. Ей сделали такую справку про опеку и частичную недееспособность.

Не драматизируй. Это рекомендация. Нотариусу показали бы девяносто процентов случаев, иначе сделку могут признать спорной.

Я помолчал:

Нотариус не «придирается» он проверяет. Если у неё по медицинской карте «под вопросом», могут отказать.

Если проведут, кто-нибудь потом оспорит. Хочешь, чтобы нас по судам таскали? Я просто хотел, чтобы всё честно шло.

Честно это когда мама понимает, что подписывает, а не когда ей подсовывают бумагу без очков.

Ты опять всё на меня валишь? Я к ней чаще тебя езжу! Ты даже не видел, как она газ забыла выключить.

Вспомнил вчерашний мамины звонок, когда она спрашивала вторник или среда, но при этом точно называла сумму аванса, уточняла по расписке.

Я поеду в поликлинику, и к нотариусу, сказал я. К вечеру ты тоже приходи. При маме надо всё решать.

При маме нельзя, отрезал Паша. Она расстроится.

При маме можно. Вся история про неё.

Я вернулся в кухню. Мама смотрела в окно:

Не сердись на Пашу, сказала она, не поворачиваясь. Он хороший. Просто боится.

Я почувствовал движение внутри себя она всё равно защищала его.

Я не сержусь на Павла. Я сержусь, что тебя не спросили.

Собрал папку, переложил справку в отдельный файл, приготовил сумку. Проверил на выходе плиту, окна. До двери мама проводила меня.

Серёж, тихо, почти шёпотом. Не отдавай квартиру кому попало.

Никому, мам, сказал я. И тебя никому.

В поликлинике просидел почти два часа: регистрация, поиск кабинета, уговоры. Женщина с серым лицом в окошке сказала:

Медицинская тайна. Без доверенности ничего не дам.

Это моя мама, стараясь не повышать голос. Она не понимает, что подписала. Мне нужна информация кто инициировал такую справку?

Пусть приходит сама.

Я вышел в коридор, набрал маму:

Можешь сейчас приехать?

Сейчас?.. Я не готова.

Я за тобой заеду, твёрдо сказал я. Это важно.

Опять по пятому этажу, помог надеть пальто, очки нашёл на подоконнике мама их туда положила «чтобы не забыть». Шли медленно, мама держалась за перила, но шаги уверенные.

В поликлинике стояли вместе очередь, плакаты про вакцинацию, чужие лица. Мама мельчала, словно теряла уверенность.

Я как школьница, сказала, когда подошли к окну.

Здесь все так устроено, ответил я, но ты взрослая.

С мамой регистратура стала мягче: спросили паспорт, полис, нашли карту.

Вы были у невролога две недели назад и у психиатра по направлению.

Мама вздрогнула:

В смысле у психиатра? Мне никто не говорил!

Стандартно, пробормотала регистратор, но уверенности за этими словами не было.

Я попросил распечатку посещений и копию справки, отказали, но маме разрешили взять выписку для нотариуса. Мама медленно читала заявление, в очках.

Вот, говорит регистратор. Если надо, идите к заведующей.

Кабинет был закрыт: «Приём с 14:00». Было 12:30.

Мы не успеем? мама вздохнула с каким-то облегчением.

Успеем, сказал я. Подождём.

Сидели на лавке. Мама держала выписку, как талисман.

Серёж, тихо. Я правда иногда путаюсь. Но я не хочу, чтобы меня списали.

Я смотрел на её руки тонкая кожа, вены, но пальцы ловкие. Вспомнил, как в детстве мама завязывала шарф тогда мне тоже себя хотелось спрятать.

Никто тебя не спишет, если ты сама не согласишься, сказал я.

А если я не пойму, на что соглашаюсь?

От этого вопроса стало холодно.

Тогда я буду рядом, пообещал я. Всё объясню.

В 14:20 заведующая приняла нас. Пятидесятилетняя женщина, аккуратная.

Нет решения суда о недееспособности, просмотрела карту. Есть запись врача о снижении когнитивных функций и рекомендация обратиться в органы опеки. Это не лишает права подписывать сделку.

Нотариус может отказать, сказал я.

Оценивает реальное состояние. Может попросить заключение психиатра или провести сделку в присутствии врача. Справка сама по себе не запрет.

Кто инициировал справку про опеку?

Запись: «Сопровождающий сын». Фамилия не указана. Врач пишет по результатам тестов. Ходатайствовать о таком записи нельзя официально.

Я понял: правила есть, а решают всё нюансы. Серые зоны там, где мама ставит подпись без очков.

Домой ехали молча. В автобусе мама вдруг произнесла:

Паша боится, что я могу ошибиться, продать квартиру и остаться без ничего.

Он заботится, ответил я.

А ты чего боишься?

Я боялся: сделка сорвётся, деньги придётся возвращать, новая квартира уйдёт, мама останется тут. Но ещё что она станет «объектом заботы», а не человеком.

Боюсь, что перестанут тебя спрашивать, сказал я.

Вечером Паша пришёл. Снял ботинки, familiarно прошёл на кухню. Мама накрыла салат, старалась вести себя спокойно.

Мама, как дела? Паша обнял её.

Узнала, что была у психиатра, сухо ответила мама.

Паша замер, перевёл взгляд на меня.

Я не хотел тебя пугать. Так сейчас делают проверяют всех.

Меня не проверяли, сказала мама. Меня вели.

Я положил выписку на стол.

Паш, ты понимаешь, что с такой записью сделку могут не провести?

Ты понимаешь, что без неё сделка может быть рискованной? Я не хочу, потом скажут: «Старушка подписала не понимая».

Мама понимает.

Сегодня понимает, завтра нет! Она может подписать что угодно!

Мама стукнула по столу.

Я не «что угодно» подпишу, только то, что мне объяснят.

Паша опустил глаза:

Я устал, мам. Каждый день думаю, вдруг тебе позвонят скажут: деньги перевести надо. Соседку наш обокрали. Боюсь с тобой случится.

Слышал страх, не жадность. Но страх не даёт права за неё всё решать.

Давайте так: не опека, не «недееспособность». Пойдём к нотариусу заранее, без покупателей. Мама с очками, спокойно. Нотариус поговорит, если нужно врач-психиатр подтвердит, что мама понимает смысл сделки. Доверенность оформим с ограничениями. Деньги на совместный счёт, где подписи мамы и моей, или мамы и Павла как она выберет.

Паша поднял глаза:

Это долго. Покупатели не станут ждать.

Пусть уходят, сказал я, и мама вздрогнула. Не продам квартиру ценой маминой «недееспособности».

Мама смотрела с благодарностью и страхом.

А если потеряем деньги?

Я сел рядом:

Можем потеряем аванс. И потеряем в сроках. Но если ради скорости согласимся на опеку потом уже не вернёмся. Каждый твой шаг станет «под присмотром».

Паша сжал кулаки.

Думаешь, я хочу её унизить?

Думаю, тебе страшно, и так проще.

Паша резко встал:

Проще? Ты приезжаешь раз в неделю, а меня поучаешь!

Я тоже поднялся, но замолчал. Мама сжалась её тревога была ощутима.

Стоп, сказал я. Мы не выясняем, кто больше делает вопрос в том, хочет ли мама, чтобы за неё подписывали.

Мама долго молчала:

Хочу, чтобы оба были рядом, когда я подписываю. И чтобы всё объясняли честно даже если это неприятно.

Так и будет, сказал я.

Следующим утром я отправился один к нотариусу, с выпиской и справкой. Контора старый дом в центре, обитая дверца, блестящие ступени. Нотариус, мужчина в очках, внимательно посмотрел бумаги:

Справка не повод для отказа, но я бы пригласил врача-психиатра или взял заключение. Только личное участие матери, никаких генеральных доверенностей.

У нас с покупателями сроки.

У всех сроки, философски заметил нотариус. Вам решать.

Я позвонил Михаилу, риелтору:

Переносим сделку на две недели. Нужна справка врача.

Могут отказаться, голос стал ледяным. Аванс придётся вернуть.

Вернём, удивительно спокойно сказал я.

Вечером рассказал маме и Павлу. Паша ругался, кричал про сорванную возможность потом ушёл, тихо хлопнув дверью.

Мама сидела на кухне, крутила ручку.

Он теперь не придёт? спросила она.

Придёт. Ему надо остыть.

А мне?

Я понял, что она про свою жизнь спрашивает сколько времени у неё останется без статуса «подопечной».

Тебе тоже нужно время. И право.

Через неделю вместе пошли к частному психиатру. Мама волновалась, но держалась. Врач спрашивал о дате, детях, целях сделки. Мама ошиблась в числе, но чётко объяснила: продаём квартиру, чтобы купить другую, деньги на новое жилище и жизнь.

Выдали заключение: «Позволяет понимать значение своих действий». Держал бумагу, как щит одновременно чувствовал, что мамино право быть собой пришлось защищать штампом.

Покупатели отказались, Михаил прислал: «Нашли другой вариант. Аванс верните». Я перевёл деньги, часть взял из своих накоплений. Было неприятно, но не критично.

Паша не звонил три дня. Пришёл тихо, без предупреждения.

Мам, извини. Я, наверное, перегнул.

Ты не меня обидел. Ты меня испугал.

Паша сел напротив, взгляд стал мягче.

Думал, так правильно. Боялся

Я понимаю, сказал я. Теперь любые бумаги только при маме и при нас. Если страшно говори прямо.

Паша кивнул, но упрямство осталось.

А если она совсем начнёт не договорил.

Тогда решать будете вместе, сказала мама. Но пока сознание ясное хочу, чтобы меня спрашивали.

Семья не стала дружной. Обиды не исчезли, просто притихли. Сделка ушла, деньги вернули новый вариант квартиры тоже ушёл. Зато теперь в папке лежали другие бумаги: доверенность на меня для оплаты ЖКУ, согласие мамы на совместный счёт, список вопросов, которые она сама написала для нотариуса.

Поздно вечером, уходя, мама подвела к двери:

Серёж, возьми второй комплект ключей. Не потому, что я не справлюсь так спокойнее.

Я взял ключи, они холодили ладонь.

Так спокойнее, повторил я.

И остался на площадке, не сразу спускаясь. За дверью мамины шаги, щёлкнул замок. Я думал, что правды всё равно нет кто конкретно поставил формулировку, почему не объяснили маме, где оканчивается забота и начинается власть. Всё ещё всплывёт. Но теперь у мамы есть голос и права, подтверждённые нашими общими действиями. Это так просто уже не отобрать.