Сиделка для вдовца
Месяц назад её наняли ухаживать за Галиной Сергеевной Рязанцевой женщиной, которую инсульт приковал к кровати. Месяц она переворачивала её каждые два часа, меняла простыни, следила за капельницами. Всё мерещилось: по стенам ползут старинные ковры, в воздухе звенит далекая колыбельная про снег, комната растворяется в прозрачном чае с лимоном.
А три дня назад Галины Сергеевны не стало. Тихая ночь, сон, остановка где-то между Москвой и звёздным снегом. Врачи сухо написали: повторный приступ. Никто не виноват. Никто кроме сиделки. По крайней мере, так считала дочь покойной.
Зинаида стёрла пальцами тонкий след ожога на запястье белый, как след от холодной луны. Этот шрам остался ещё с самой первой подработки, в районной поликлинике на окраине Калуги, где двери скрипят на русском ветру. Пятнадцать лет молодой ветер, неуклюжесть. Сейчас ей ближе к сорока, разведена, сын у бывшего. И с репутацией, которую теперь будто дрожащий каштановый воробей хотят сдуть заново.
Ты ещё и сюда пришла?
Кристина возникла будто из ловушки зеркал. Волосы гладко затянуты в крепкий пучок, виски белеют, глаза красные, как рябина в ноябре. Сейчас впервые выглядела гораздо старше своих двадцати пяти будто ей сто лет, и она знает все зимы Подмосковья.
Я хотела попрощаться, ровно сказала Зина.
Попрощаться? Кристина почти шепчет. Я знаю, что ты сделала. Все узнают. Даже псы во дворах.
И уходит к гробу, к отцу, который стоит с каменным лицом и рукой в кармане плаща, будто спрятал там берёзу.
Зинаида не идёт следом, не пытается объяснять, потому что ясно: что бы ни случилось ей нести вину, быть козой на весеннем разрыве льда.
Пост Кристины появился спустя два дня:
«Моей мамы не стало при странных обстоятельствах. Сиделка, нанятая заботиться о ней, возможно, ускорила её уход. Полиция не хочет разбираться. Но я добьюсь справедливости.»
Три тысячи репостов. Комментарии сплошная скорбь. Но кое-где: «Найти эту чудовище!»
Зинаида читает пост в раздолбанной «Газели», возвращаясь из районной поликлиники. Вернее, из того места, где была её работа.
Зинаида Павловна, сами понимаете… Главный врач смотрит куда-то мимо окон. Такой резонанс. Пациенты беспокоятся. Коллектив шумит. Временно пока не уляжется.
Временно. Зинаида знала: «временно» по-русски навсегда.
Крошечная комнатушка кухня-студия с совмещённым санузлом, всё её царство после развода, двадцать восемь метров на третьем этаже без лифта. Хватает, чтобы выжить. Недостаточно, чтобы дышать.
Телефон звенит, когда чайник только застонал паром.
Зинаида Павловна? Это Илья Сергеевич Рязанов.
Чуть не роняет чайник. Голос у него низкий, будто ком в горле за месяц почти не разговаривал с ней, пока она следила за Галиной. Но каждое слово запоминалось, как запах старого булыжника.
Слушаю.
Мне нужна помощь. Вещи Галины Не могу. И Кристина не может. Только вы знаете, где что лежит.
Зинаида молчит. Потом:
Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Вы в курсе?
Пауза, как колодец.
В курсе.
И всё равно звоните?
Всё равно.
Должна была отказать. Любой русский здравомыслящий человек бы отказал. Но что-то в голосе не просьба, а почти мольба заставило сказать:
Завтра в два.
Дом Рязанцевых стоит на окраине двухэтажной хрусталью среди берёз, в нём гуляет одиночество. Зинаида помнила, как раньше здесь шумели медсёстры, висели капельницы, работал телевизор. Теперь тишина толщиной с январский лёд.
Илья открыл дверь сам. На вид под пятьдесят, с проседью над ушами, плечи когда-то медвежьи, теперь сгорбились, как снег на скворечнике. Правая рука всё в том же кармане, будто держит что-то металлическое ключ?
Спасибо, что пришли.
Не за что. Я делаю это не для вас.
Он поднимает бровь:
А для кого?
«Для себя,» думает Зинаида, «чтобы понять. Почему вы молчите? Почему не защитите меня, если знаете, что невиновна?»
Вслух:
Для порядка. Где ключи?
Комната Галины пахнет ландышем сладко и чуть глухо. Душистая вода. Аромат въелся в стены, в потолки, в старые фотографии.
Работает методично: складывает одежду в коробки, перебирает бумаги. Илья не поднимается ходит понизу, слышно его шаги: из угла в угол, из пустоты в пустоту.
На тумбочке у кровати фотография. Зинаида берёт, чтобы убрать и замирает. На снимке Илья молодой, двадцать пять, рядом с ним женщина. Светловолосая, смеющаяся не Галина.
Переворачивает: «Илюша и Лена. 1998 год.»
Странно. Зачем Галина хранила у себя фото мужа с другой женщиной?
Прячет снимок в сумку, возвращается к вещам. Присев у кровати, наклоняется за коробкой и нащупывает что-то деревянное.
Скринька, без замка. Открывает: внутри конверты. Десятки, аккуратно сложенных стопками, все одним женским почерком, все открытые и снова заклеенные.
Берёт верхний: «Илья Сергеевич Рязанов. От: Е. А. Мельникова, город Ярославль. Ноябрь 2024». Месяц назад.
Перебирает: самый старый 2004. Двадцать лет кто-то писал Илье а Галина перехватывала письма. И не выбрасывала. Хранила. Зачем?
Пахнет всё тем же ландышем. Галина держала их, читала снова и снова.
Кладёт ящик на кровать, садится рядом. Руки дрожат.
Всё меняется.
Илья Сергеевич!
Он сидит на кухне, не прикасается к чаю, перед глазами догорает осенний сад.
Закончили?
Нет, кладёт перед ним конверт. Кто такая Елена Мельникова?
Лицо у него становится каменным. Рука в кармане стискивает ключ сильней.
Откуда это?
Ящик под кроватью. Здесь их сотни. За двадцать лет. Все вскрыты и заклеены назад. Все прятала ваша жена.
Долгое, как зимний вечер молчание. Потом встаёт, подходит к окну за спиной гудят электрички.
Вы знали? спрашивает Зинаида.
Узнал. Три дня назад. После похорон. Разбирал её вещи сам. Нашёл этот ящик.
И молчите?
А что скажешь? резко оборачивается. Жена двадцать лет крала мою почту. Ловила письма от той, которую я любил до неё.
Хранила письма не знаю, как награду или наказание себе. Дочери сказать? Она мать боготворила.
Зинаида встаёт.
Ваша дочь обвиняет меня в том, что я укоротила жизнь вашей жене. Меня уволили. Интернет кипит моим именем. А вы молчите боитесь правды?
Он подходит ближе, лицо усталое, тёмное.
Я не знаю, как жить теперь. Двадцать лет, Зинаида. Двадцать лет Лена писала мне а я думал, забыла. Вышла замуж, чужая семья… А она…
Он не договаривает.
Зинаида поднимает конверт.
Адрес отправителя Ярославль. Я поеду.
Зачем?
Кто-то должен узнать правду. Если не вы так я.
…Елена Мельникова живёт в пятиэтажке на окраине Ярославля. Первый этаж, окна с геранью, кошка на подоконнике. Зина звонит, не зная что скажет.
Дверь открывает женщина ровесница Ильи. Светлые волосы, небрежно собраны, морщинки в уголках глаз. Взгляд осторожный, не злой.
Вы Елена Анатольевна?
Да. А вы кто?
Зина вручает конверт.
Я нашла ваши письма. Все раскрытые, прочитанные и спрятанные.
Елена смотрит на конверт, будто он готов укусить. Потом: «заходите».
На крошечной кухне остывает чай.
Двадцать лет писала ему, говорит Елена, каждый месяц. Иногда чаще. Ни ответа, ни привета. Думала он меня презирает за то, что тогда…
Тогда?
Елена сжимает чашку.
Мы были вместе три года, ещё с университета. Он хотел жениться, а я… испугалась. Двадцать два года всё впереди, зачем спешить?
Я сказала: давай подождём. Ждал полгода. Потом появилась она Галина. Я уступила.
Зина молчит.
После их свадьбы уехала в Ярославль. Хотела забыть, не получилось. Через пять лет начала писать. Не чтобы вернуть просто, чтобы он знал, что я есть, что думаю о нём.
А он не ответил ни разу.
Ни разу, улыбка Елены горькая. Теперь знаю почему.
Зина даёт фотографию:
Это лежало у неё у кровати. «Илюша и Лена. 1998»
Елена берёт пальцы дрожат.
Она хранила его там?
Да.
Долгая пауза.
Вы знаете, говорит наконец Елена, я всю жизнь ненавидела её женщину, которая забрала мою любовь. А теперь теперь мне её жаль.
Жить двадцать пять лет с человеком и каждый день бояться, что он вспомнит другую. Ежедневно читать мои письма и прятать их… Это ведь ад. Самодельный, домашний ад.
Зина встаёт.
Спасибо, что рассказали.
Почему вам всё это нужно? Вы ведь не родня, не подруга.
Зина колеблется.
Меня обвиняют в её смерти. Дочка Ильи уверена, что я пришла занять её место.
И вы хотите доказать невиновность?
Нет. Понять. А остальное как получится.
Звонит Илье из автобуса: возвращаюсь. Он встречает на крыльце, солнце падает сквозь липы полосами.
Вы были правы, говорит Зинаида. Она писала двадцать лет. Не вышла замуж, ждала.
Он молчит. Рука в кармане стискивает что-то острое.
У вас в сейфе что-то есть! Вы всё время трогаете ключ будто боитесь потерять.
Пауза.
Пойдём.
Сейф старый советский, в кабинете под купленной дедушкой картиной. Илья открывает, достаёт конверт с другим почерком резким, подкованным. Почерк Галины.
Она написала это за два дня до смерти. Нашёл среди документов.
Зина читает лист исписан до краёв:
«Илья. Если ты читаешь это меня уже нет, и ты нашёл ящик. Я всегда знала, что этот день наступит. И всё равно не смогла остановиться.
Я начала перехватывать её письма в 2004-м. Пять лет после свадьбы ты изменился стал чужим, холодным. Я думала разлюбил. Потом нашла в ящике письмо. И поняла не отпустила тебя та.
Я должна была показать его, спросить. Боялась. Боялась, что уйдёшь, выберешь её. Спрятала. Потом следующее. И ещё. Как снег, который всё скрывает.
Двадцать лет я крала твою почту. Читала чужую любовь, ненавидя себя. Но не могла остановиться.
Я любила тебя так сильно, что сгубила всё: твоё право на выбор, её надежду, свою душу.
Прости, если сможешь. Я знаю, не заслуживаю но всё равно прошу.
Галина.»
Зина опускает письмо.
Кристина знает?
Нет.
Она должна. Вы это знаете?
Илья отворачивается.
Она матерь боготворила.
Она уже разрушена, тихо говорит Зинаида. Потеряла мать, боится потерять отца, ищет виновных. Потому и нападает на меня, иначе придётся признать: противник это горе, с ним не поборешься.
Долгое молчание.
Если скажете правду она, может быть, станет ненавидеть вас. Но со временем поймёт. Если промолчите не простит никогда. Ни вас, ни себя.
Илья поворачивается, глаза мокрые.
Я не умею с ней говорить. После болезни Галины совсем чужие…
Придётся научиться. Сегодня.
Кристина приехала через час. Зина видела в окно из машины, судорожно стянула волосы. Застыла. Долго говорили. Сначала крик, затем слёзы, потом тишина.
Дверь открывается, Кристина выходит с письмом Галины. Лицо опухшее, глаза пустые.
Подходит к Зинаиде. Та ждёт обвинений.
Я удалила пост, говорит она. Написала другое. Простите… я была неправа.
Зина кивает:
Горе делает людей жестокими.
Нет, шепчет Кристина. Это страх. Я боялась остаться одной. Сначала мама ушла, потом папа стал чужим. Вы были рядом. Я решила вы хотите занять её место.
Не хочу.
Теперь знаю.
Неуверенно протягивает руку. Зинаида берёт.
Мама она была несчастна?
Зина думает о письме. О двадцати годах ревности и страха. О любви, что стала клеткой.
Она любила вашего отца. По-своему. Неправильно но всё равно любила.
Кристина кивает, садится на ступеньки и тихо плачет.
Зина молчит рядом, просто присутствует.
Прошло две недели.
Зинаиду восстановили на работе после того как Кристина сама позвонила главврачу. Репутация хрупка, но иногда можно собрать заново.
Вечером звонит Илья как в первый раз.
Зинаида Павловна, хотел бы поблагодарить.
За что?
За правду. За то, что не позволили мне спрятаться.
Пауза.
Я еду в Ярославль, говорит. К Елене. Не знаю, что скажу, не знаю, примет ли. Но попытаться должен. Двадцать лет слишком долго.
Зина улыбается он не видит, но, кажется, слышит.
Удачи, Илья Сергеевич.
Просто Илья.
Через месяц он вернулся не один.
Узнала случайно: увидела их на рынке. Илья несёт авоськи, Елена выбирает помидоры. Обычный момент двое покупают овощи. Но позы их синхронны, дышат одинаково.
Илья замечает Зину, машет рукой. Правой не спрятанной.
Она машет в ответ, идёт дальше.
В тот вечер открывает окно май пахнет сиренью и бензином. Живой запах.
Думает: о Галине про ландыш, письма и любовь-ловушку, о Елене про двадцать лет ожидания и надежду, о Илье про ключ в кармане, про человека, что наконец выбрал.
А потом перестаёт думать. Просто сидит у окна, слушает, как город гудит, чего-то ждет и сама не знает, чего.
Телефон снова звонит:
Зинаида Павловна? Это Илья. Просто Илья. Мы тут ужин собираем, Елена пирог печёт. Присоединитесь?
Оглядывается на свою комнату двадцать восемь метров тишины. Потом на открытое окно.
Буду через час.
Кладёт трубку, берёт ключи, выходит.
Дверь закрывается щелчком. Над городом догорает закат рыжий, как медный пятак, обещающий спокойную ночь.
