Опять задержалась? срывающимся от ревности голосом бросил он, даже не дав ей успеть скинуть облепленные талым снегом сапоги. Всё ясно.
Вера застыла на пороге, сжимая онемевшими пальцами ледяную ручку двери. В квартире стоял тяжёлый запах жареного лука, старых подушек и въедливой обиды он вгрызался в стены, кожей цеплялся за каждый угол, жил уже три недели вместо уюта. Она медленно выдохнула, запахнувшись в шерстяное пальто, и повернулась к мужу.
Алексей маячил в дверях кухни, руки сцепил на груди, серый домашний халат болтался на плечах, под ним та же помятая футболка, что и вчера. Лицо, столько лет родное, теперь казалось чужим, заплаканным, как после бессонной ночи, только вместо слёз острая, хищная гримаса.
Лёша, метро стояло… начала Вера привычно, голос звучал глухо, будто ее слова утопали в вате. Метель, пробки на Садовом…
Прекрати! Он хлопнул ладонью по стене. Штукатурка осыпалась хлопьями. Дурака ищешь? Пробки в десять вечера, на юг? Ты кого за идиота держишь?
Он шагнул к ней резко, она сжалась у шкафа, мокрый подол хлестал по икрами, морозом по коже.
Я тебе на работу звонил, на каждый слог чеканил, остро по венам. В шесть двадцать! Твоя охрана сказала ушла в пять. Три с половиной часа, Вера, где тебя носит?
У Веры под ложечкой все сжалось, комно и холодно внутри. Врать она умела, если надо по мелочам. Но так, чтобы ложь как голодная дыра, требующая всё большего, не умела.
В аптеку, выдохнула через силу. Потом к маме ей нужно было оставить пакет…
Ремень на сапоге заедал. К глазам подступила слеза позора и бессилия.
К маме? прошипел Лёша. Я только что твоей маме звонил. Не видела тебя ни единой недели.
Звенящая тишина порвала прихожую пополам. Вера выпрямилась, все еще держась за молнию. Отступать было некуда. Устала. О Господи, как же устала каждый вечер ползком по минному полю. Любой звонок подвешенное сердце.
Кого нашла, а? вдруг до пугающего спокойный, хищно ласковый голос Алексея. Увлеклась? Молодой? Или вот тот, Данила… ты часто теперь о нём упоминаешь.
Он подошёл настолько близко, что запах табака мешался с потом опять закурил, после инфаркта отца пять лет не брал в рот сигарет.
Лёша, ради Бога, нет никого… Я тебе клянусь…
Веришь? он взял её за плечи, встряхнул сильно. Ты посмотри на себя! В минус десять килограммов, дрожишь каждым нервом, телефон под паролем, глаза в пол. Вот так ведут себя только те, кто уже перешёл черту. Честно? Даже пытаться не хочешь сохранить наш дом! Тебя нет рядом, только тело твое.
Слёзы обжигали. Вера дыхнула, но слова уже были только жалкими:
Это не так… Я тебя люблю. Всё ради нашей семьи.
Ради семьи на стороне спишь? выплюнул он.
Перестань! голос вдруг прорвал комок. Замолчи! Ты ничего не знаешь!
За дверью скрипнула щель. Из темноты торчало лице сына Димы. Девятнадцать лет, глаза тёмные круги, губы искусаны, взгляд тревожный.
Мама… Пап… прошептал он, голос скакал на фальцет. Пожалуйста, не ругайтесь…
Алексей резко повернулся:
Иди к себе. Разговор для взрослых! Или ты знаешь, где мать по вечерам?
Дима бросил испуганный взгляд и влетел обратно, щёлкнул замок.
Алексей смотрел на жену уже ледяным взглядом.
Последний шанс. Говори всю правду. Кто у тебя, Вера?
Вера закрыла глаза. Перед внутренним взором застывал кошмар этих ночей: мокрый асфальт, фары вырезают в темноте маленькую фигурку в розовой куртке, глухой удар, визг тормозов, потом рев её сына Димы, ворвавшегося ночью три недели назад:
«Мама, не хотела! Она сама выскочила! Мама, если узнают посадят, жизнь кончена! Папа убьёт! Мама, умоляю!»
И она спасала. Или думала, что спасает.
Она открыла глаза.
Нет никого, Лёша. Я просто… меня на работе «кошмарят», сокращение. Боялась признаться, чтобы не волновать тебя…
Алексей смотрел недвижно. Потом отпустил её плечи, как будто брезгуя.
Ты врёшь, спокойно констатировал он. Прямо в глаза врёшь. Я чек нашёл, в пальто вчера, когда чистил его. Из ломбарда чек. Золотой браслет заложила, мой подарок на годовщину.
Вера казалась, что пол зашатался. Она совсем забыла про чек… ещё один измятый листок кошмара, спрятанный ради сына.
Денег к «любимому»? зло усмехнулся Алексей. Или кредит вешаете? Я не дурак, Вера.
Это на… лечение, выдавила первое, что пришло на ум. У коллеги рак. Мы скидывались…
В ломбарде? спокойно перебил. Всё. Уходи.
Что?..
Собирай вещи и уходи. К маме, к подруге куда хочешь! Не хочу тебя видеть, решу утром на развод или подумаешь.
Ночь на дворе, Лёша… всхлипнула она.
Уходи! прорычал, так что посуда дребезжала в шкафу.
Вера почувствовала крах если останется, то рухнет всё, и муж их раздавит, а сын выскочит из запертой комнаты, сорвётся.
Она молча развернулась, подхватила сумочку с документами и ещё одним конвертом не с деньгами, а с фотографиями, которые ей сегодня передали, и, не разуваясь, вышла в подъезд.
Дверь за спиной ушла на крик, с жутким, окончательным щелчком. Вера осталась на лестничной площадке. Мобильник затрясся в ладони.
«Завтра последний срок. Если не будет всех денег иду в полицию. Сыну привет».
Руки ослабли, она сползла по стене на кафель, беззвучно зарыдала в ладонь.
В снегу за окнами ревела метель, подрагивали жёлтые фонари, а она брела по сугробам вдоль проспекта. К маме нельзя Лёша туда сразу позвонит. К подругам пересуды. Оставался ночной вагон-ресторан на вокзале пересидеть в углу за дешёвым чаем.
Села за липкий столик, заказала чай пустой. На фоне телефона старая фотография: счастливая семья в Турции, море, жара. Дима обнимает отца, Алексей смотрит на неё с любовью… Как же всё быстро рушится.
Мелькнуло: тот вечер Дима берёт отцовскую Ниву, прав нет, только летние поездки по деревне. Алексей на смене. Мальчишка вернулся через час бледный, руки трясутся, в фаре дыра.
Он рыдал, валился к ногам, «не видел, темно, девочка резко от автобуса». Испугался, уехал. Вера тогда не думала материнское взяло. Она знала, с Алексей разговор короткий он второй жизни не даёт, врач скорой, «надо отвечать» любимая фраза.
В гараже спрятала машину. Заставила сына молчать. Наутро выискала через знакомых того человека, отца девочки Николая.
Старая хрущёвка, запах бедности и горя. Николай, седой, с бутылкой, глаза яма. Врать не смогла, призналась её сын, молод, глуп, готова на всё.
Николай молча назвал сумму. Колоссальную. «На могилу. И чтобы я уехал, забыв всё». А еще чтоб Дима мучился, чтобы они жили в страхе, пока платят.
Сидя в кафе она хваталась за каждый кредит, закладывала ноутбук, поменяла норковую шубу на деньги всё равно не хватало.
Утром придумала болезнь, а сама обегала ломбард, микрокредит. Через день еле наскребла двести тысяч рублей. Толстая, скомканная пачка скомканных пятитысячных в коричневом конверте.
Позвонила Алексею не взял трубку. Диме: «Всё будет хорошо». Он не ответил.
Села в «ласточку», доехала до окраины облупленный подъезд, грязь на лестнице.
Третий этаж. Дверь не заперта. Николай ждал.
В комнате кавардак собрал вещи на выброс, стол завален бумагами. Он встряхнул бутылку водки, тряски в руках, взгляд зверя.
Принесла? сипло спросил.
Вот. Всё, как договаривались. Вы уезжаете, заявление не пишете, новых сведений… Вера положила конверт.
Он покрутил его, усмехнулся криво.
Тобой дыру деньгами затыкать? прошипел хрипло.
Я только сына хочу спасти. Вы обещали.
Обещал… он кинул конверт на стол твёрдо. А я передумал.
У Веры перехватило дыхание.
Мало. Я тебя видела, мужа твоего видел. Машина приличная, сам при галстуке, а сюда монетами побираешься.
Лёша не знает! Нам жить не на что всё только ради сына!
Так пусть узнает! взревел Николай. Пусть узнает, какой сынок у вас вырос! Моя дочь под землёй, а вы при комфорте!
Пожалуйста, дайте ещё времени, я машину продам…
Нет больше! схватил её за руку. Или сейчас звонишь мужу за полмиллионом, или я в органы жму «отправить».
В этот момент в коридоре раздались шаги. Дверь распахнулась.
На пороге стоял Алексей. Лицо белое, в руке телефон, на загоревшемся экране геолокация: «Семейный локатор». Она забыла его выключить.
Значит, знала… прошептал он. Локатор всё время работал. Лоханула, Вера.
Он увидел конверт, увидел Николаеву ухмылку.
И долларовая цена за ночь с моей женой?
Вера вырвала руку.
Лёша, это не так…
Молчи! грянул он. Я видел, как ты входила. Сюда, к этому… взгляд на Николая брезгливый и ледяной. Мужики у тебя вон какие.
Николай хохотнул, запрокидывая голову:
Любовник? Я её любовник? Она меня покупает, дурак.
Что? Алексей нахмурился.
Она платит мне за молчание, Николай сунул ему под нос фото в чёрной рамке. Узнаёшь?
Алексей взглянул. Глаза расширились.
Это… та девочка. На переходе в Марьино. Водитель сбежал…
Молодец, прошипел Николай. Спроси свою святую жену, кто был за рулём.
В комнате воцарилась тишина, будто время замерло. Алексей смотрел на жену ужас в его глазах был страшнее всех подозрений.
Вера? Ты же говорила, аккумулятор сел…
У Веры подогнулись колени, она осела на пол.
Это Дима… всхлипнула она. Ключи взял, малыш он ещё. Это была случайность, он испугался, Лёша!
Алексей не закричал, а просто смотрел, как она ползёт к ногам незнакомого мужчины. Его лицо стало серым.
Мой сын сбил ребёнка?
Не убил! Несчастный случай!
Он уехал, жёстко бросил Николай. Оставил на дороге. Если бы тогда вызвал скорую…
Алексей схватился за стену.
И ты три недели знала?
Защищала! Я мать! Его бы в тюрьму, он бы не выжил…
Купила чужую жизнь за двести тысяч? посмотрел на деньги.
Хотел, чтобы вы страдали, произнёс Николай. Но денег недостаточно. Пусть сядет.
Алексей подошёл к столу, поднял конверт, взвесил в руке. А потом швырнул содержимое в лицо Николаю крупные купюры разлетелись по полу.
Забери. Совесть не купишь.
Он поднял Веру на ноги.
Поехали домой.
Лёша, пожалуйста…
Замолчи. В машине ни слова.
Николай смотрел им вслед из коридора, глаза чёрные.
В дороге было тихо, только ветер выл в щели. Алексей вёл резко, как-будто мстя всему миру. Вера вжималась в сиденье.
В квартире Дима сидел на кухне, кутаясь в худи, чай остывал.
Папа? вскинул растерянный взгляд.
Одевайся.
Куда?..
В отделение, спокойно произнес Алексей.
У Димы тряслись руки.
Нет… Мама сказала… Папа, не могу!
Мама купила тебе билет в ад, зло рассмеялся Алексей. А ты три недели ел, спал, играл.
Я же не спал! Я каждый день её вижу! Пап, страшно!
А той девочке не страшно было умирать одной на улице? вскричал Алексей. Тебе не стыдно?
Лёша, не надо! бросилась Вера.
Не ребёнок он! Девятнадцать лет! Переступил отвечай! А ты… ты, Вера, предала меня не изменой, а ложью. Решила, что я не вынесу правды, и заплатила.
Я боялась тебя! Что сдашь его!
Я бы сдал. И был бы с ним, боролся, нанял адвоката, платил бы честно, смотрел людям в глаза. А теперь что? Мы семья трусов лживых.
Дима сполз на пол, всхлипывая, головой упираясь в колени.
Алексей присел рядом.
Дим, смотри на меня.
Сын поднял лицо, полное слёз.
Если не пойдёшь, всю жизнь будешь бояться. Не уснёшь, не будешь радоваться никогда.
Дима мотнул головой.
Я не смогу, папа…
Тогда собирайся. Я с тобой. Рядом буду. На суде тоже.
Дима поднялся, вытер лицо. Впервые за всё время в его глазах исчез туман страха.
Пошли, кивнул он.
Алексей посмотрел на жену:
Ты оставайся.
Я с вами!
Нет. Ты уже всё сделала. Душу сына хотела купить дай мне попытаться её вернуть.
Ты простишь меня? одними губами.
Он смотрел долго, как будто прощаясь навсегда.
Измену простил бы. Ложь никогда. Ты решила, что я слабый. Ты смотрела, как я мучаюсь, и молчала.
Он открыл дверь, пропустил сына.
Не знаю, как с тобой жить.
Дверь захлопнулась.
Вера осталась одна. В квартире давила тишина, как могильная плита. В углу валялся ломбардный чек из потерянного пальто.
Она подошла к окну. Внизу, в снегу и желтых огнях, муж и сын шли молча к машине: не прикасаясь, шли рядом.
Вера всхлипнула впервые не от страха, а от понимания: правда разрушает не прошлое, а всё будущее. Но отец и сын хотя бы пытаются вернуть себе настоящее.
Она сползла по стене, впервые за три недели выплакивая всё до сухой боли. Суд будет долгий, срок настоящий, а самый страшный приговор вынесен здесь и обжалованию не подлежит.
