Счастье рядом

Когда обязанность быть няней для брата становится моментом взросления: семейный конфликт, отказ от помощи, обиды и отсроченное примирение в российской реальности

Няня для брата Что случилось, Леночка? Опять молчит? Не отвечает! Елена с размаху швырнула смартфон на

Люди

063

У нас были большие надежды, что мама выйдет на пенсию, переедет в деревню и оставит мне и мужу свою трёхкомнатную квартиру!

У нас были большие надежды, что мама выйдет на пенсию, уедет жить на дачу и оставит мне и моему мужу

Люди

025

Мы с мужем так надеялись, что мама скоро выйдет на пенсию, переедет в деревню и оставит нам с мужем их трехкомнатную квартиру!

Ох, какие у меня были надежды! Думала, мама уйдет на пенсию, переберётся в деревню и передаст мне и мужу

Люди

010

Испытание любви: как Валя и Миша переживают предательство, отпуск и шанс начать всё заново в поисках былого счастья

Мы были вместе, Галя. В ту, непонятную командировку в Нижний Новгород. И всё как-то стало вязким, как

Люди

0117

Как я опозорила свою свекровь — историю этой «мести» она, наверное, вспоминает до сих пор

Как я опозорила свою свекровь. Наверное, до сих пор вспоминает! Эта история случилась в начале моей семейной

Люди

018

Испытание брака: как Валя решила перевоспитать мужа после измены в Самаре

Перевоспитание мужа Мы были вместе, Валя. В той самой, последней командировке в Екатеринбург. Всё получилось…

Люди

013

Одна справка Ключ от маминой квартиры находился у Сергея в кармане куртки, рядом с распиской о получении аванса. Он нащупывал бумагу сквозь ткань, словно пытался удержать ситуацию под контролем. Через три дня у нотариуса должны были подписать договор купли-продажи: покупатели уже перевели сто тысяч рублей, а риелтор каждый вечер присылал сообщения с напоминанием о сроках. Сергей отвечал коротко, без смайликов, и ловил себя на мысли, что читает эти напоминания как угрозы. Он поднялся на пятый этаж, без лифта, остановился у двери, перевёл дыхание и только тогда позвонил. Мама открыла не сразу — за дверью послышалось шарканье, потом щёлкнул замок. — Серёжа, ты? Подожди… я цепочку… — её голос звучал громче обычного, в нём чувствовалась нервозность, будто она заранее оправдывалась. Сергей улыбнулся, как умел, и показал пакет. — Принёс продукты. Договор сейчас посмотрим ещё раз. — Договор… — мама отступила в коридор, пропуская его. — Я помню. Только не торопи меня. В квартире было тепло, батареи жарко грели, у входа на табуретке лежала сумка с лекарствами. На кухне стояла тарелка с недоеденным яблоком, рядом — блокнот, где мама крупно писала напоминания: «Выпить таблетки», «Позвонить в управляющую компанию», «Серёжа придёт». Сергей разложил продукты, поставил молоко в холодильник, проверил, плотно ли закрыта дверца. Мама наблюдала за каждым его движением, словно это тоже было частью сделки. — Ты опять не тот хлеб купил, — сказала она, но без упрёка. — Другого не было, — ответил Сергей. — Мам, ты помнишь, зачем мы квартиру продаём? Она села, сложила ладони на коленях. — Чтобы мне было легче. Без этих этажей. И чтобы вы… — она замялась, словно слово «вы» было для неё слишком тяжёлым. — Чтобы вы не ругались. Сергей почувствовал раздражение — не на маму, а на саму фразу. Ругались они действительно, но только по телефону, чтобы мама не слышала. — Мы не ругаемся, — соврал он. — Мы решаем. Мама кивнула, но взгляд у неё был ясный, упрямый. — Я хочу увидеть новую квартиру до подписания. Ты обещал. — Завтра съездим, — пообещал Сергей. — Там первый этаж, двор хороший, магазин рядом. Он достал из папки документы: предварительный договор, расписку, выписку из Росреестра, копии паспортов. Всё было разложено по файлам — словно порядок в папке мог стать порядком в семье. — А это что? — мама потянулась к листу, который Сергей не сразу узнал. Тонкая бумага, печать поликлиники, подпись врача. Вверху — «Справка». Ниже — фразы, от которых у Сергея пересохло во рту: «имеются признаки когнитивного снижения», «рекомендуется обращение в органы опеки», «возможна ограниченная дееспособность». — Откуда это? — спросил он ровно. Мама посмотрела на бумагу, как на чужую. — Это… мне выдали в поликлинике. Я думала, для санатория. — Кто? Когда? Она пожала плечами. — Я ходила с Пашей. Он сказал, надо проверить память, чтобы меня не обманули. Я согласилась. Там женщина в регистратуре попросила подписать бумагу, я подписала. Я не читала, очки дома забывала. Сергей ощутил, как у него в голове складывается картинка, от чего стало только хуже. Младший брат Павел последние месяцы твердил: «Маме нельзя одной, она всё забывает, её могут обмануть». В его словах слышалась усталость под видом заботы. — Мам, ты понимаешь, что это значит? — Сергей поднял справку. — Что я… — мама опустила глаза. — Что я дура? — Нет. Это означает, что кто-то оформляет бумаги, чтобы ты не могла сама подписывать. Решать будут за тебя. Мама резко подняла голову. — Я не ребёнок. Губы у неё дрогнули. Она не плакала, но в глазах появилась влажность — обида, которую нельзя показать. — Я знаю, где деньги лежат, — сказала она быстро. — Помню, как вас в школу водила. Я помню, что квартира — моя. Я не хочу, чтобы меня… Сергей аккуратно сложил справку обратно в папку, словно это была горячая вещь. — Я разберусь, — пообещал он. — Сегодня. Он вышел на балкон, чтобы позвонить брату. На балконе стояли мамины банки с огурцами, чистые, сложенные в коробках. Крышки лежали отдельно и аккуратно. Мама могла забыть, где очки, но банки были в идеальном порядке. Павел ответил сразу. — Ну как там? — бодрый голос, словно он хотел казаться уверенным. — Ты водил маму в поликлинику? — спросил Сергей. Пауза. — Да. И что? Это нужно, она путается, Серёг. Сам видел. — Я видел, что она устает, а не путается. Ты знаешь, ей оформили справку на опеку? — Не преувеличивай, это только рекомендация. Для нотариуса. Сейчас времена такие, все боятся мошенников. Сергей сжал телефон. — Нотариус не «придирается», он проверяет дееспособность. Если в карте запись о «возможном ограничении», сделку могут отменить. — Если проведут, потом кто-то оспорит. Хочешь, чтобы нас таскали по судам? Я просто хочу, чтобы всё было по закону. — По закону — это когда мама понимает, что подписывает. А не когда ей подсовывают бумагу без очков. — Ты опять ввалишь всё на меня? — в голосе Павла появилась злость. — Я к ней езжу чаще тебя. Я вижу, как она забывает газ выключить. Сергей вспомнил, как мама вчера спросила, какой сегодня день, но точно назвала сумму аванса и уточнила, не ошиблись ли с распиской. — Я сегодня пойду в поликлинику, — сказал Сергей. — И к нотариусу. Вечером придёшь, поговорим при маме. — При маме нельзя, она нервничает. — Можно. Это её касается. Сергей вернулся на кухню. Мама сидела, сложив руки, смотрела в окно, будто там искала ответ. — Не сердись на меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Паша хороший. Просто он боится. Сергей почувствовал, как у него внутри что-то сдвинулось. Она защищала брата даже сейчас. — Я не на него, — сказал он. — Я злюсь, что не спросили тебя. Он собрал папку, справку положил в отдельный файл и убрал в сумку. Проверил перед уходом плиту и окна. Мама проводила его до двери. — Серёж, — сказала она тихо. — Не отдавай мою квартиру кому попало. — Никому, — ответил он. — И тебя — тоже никому. В поликлинике Сергей провёл два часа: очередь в регистратуре, поиск кабинета, объяснения. Женщина с усталым лицом сказала: — Медицинская тайна. Только по доверенности. — Это моя мать, — Сергей говорил тихо. — Она не понимает, что подписала. Мне нужно знать, кто инициировал запись. — Пусть приходит сама, — отрезала она. Сергей позвонил маме. — Мам, можешь сейчас приехать? Важно. — Я… не готова. — Я за тобой заеду. Это важно. Поехал, нашёл её очки на подоконнике «чтобы не забыть». Мама шла медленно, но уверенно держалась за перила. В поликлинике опять стояли в очереди. Мама смотрела на людей, на плакаты — и будто становилась меньше. — Я как школьница, — сказала она. — Ты взрослая, — ответил он. — Просто система такая. С мамой регистратура стала мягче. Взяли паспорт, полис, нашли карту. — Были у невролога, и у психиатра по направлению. Мама вздрогнула. — У психиатра? — переспросила. — Мне никто не говорил. — Так делают при жалобах на память, — быстро добавила женщина, но неуверенно. Сергей просил распечатку и копию справки. Ему отказали, но маме разрешили выписку для нотариуса. Она подписала заявление, на этот раз в очках. — Идите к заведующей, если вопросы. У заведующей кабинет был закрыт, приём с 14:00, а было 12:30. — Мы не успеем, — сказала мама, облегчённо. — Успеем. Подождём. Сидели на лавке в коридоре. Мама держала выписку, как проездной. — Серёж, я правда путаюсь. Могу забыть, ела уже или нет. Но не хочу, чтобы меня… списали. Сергей посмотрел на её руки, тонкую кожу и ловкие пальцы. Вспомнил, как она в детстве завязывала ему шарф и как он стеснялся беспомощности. — Никто не спишет тебя, если ты сама не хочешь, — сказал он. — А если я не пойму, на что соглашаюсь? Этот вопрос ударил сильнее справки. — Тогда я буду рядом, — пообещал он. — И сделаем так, чтобы ты понимала всё. Заведующая приняла их в 14:20. Аккуратная, говорила ровно. — У вашей мамы нет решения суда о недееспособности, — просмотрела карту. — Есть рекомендация обратиться в органы опеки. Это не лишает её права подписывать документы. — Но нотариус может отказать из-за записи, — возразил Сергей. — Нотариус оценивает состояние лично. Может запросить заключение психиатра или провести сделку с врачом. Справка сама по себе — не запрет. Мама сжала сумку. — Кто просил написать про опеку? — спросил Сергей. — В карте — «сопровождающий сын». Фамилия не указана. Врач пишет по тестам, никто не «просит» формулировки официально. Дальше спорить было бессмысленно. Всё выглядело как забота по правилам. Серые зоны там, где мама подписывает, не читая. По дороге домой мама устала, держалась. В автобусе вдруг сказала: — Паша боится, что я всё спущу и останусь на улице. — Он боится, — согласился Сергей. — А ты чего боишься? Он не ответил сразу. Боялся, что сделка сорвётся, аванс заберут, новый вариант квартиры уйдёт, а мама останется в этом подъезде. Но больше — что мама перестанет быть человеком, станет «объектом заботы». — Я боюсь, что тебя перестанут спрашивать, — сказал он. Вечером пришёл Павел. Снял обувь, прошёл на кухню. Мама сдержанно поставила тарелки, вынула салат. — Мам, как ты? — поцеловал её в щёку. — Нормально, — отрезала она. — Сегодня узнала, что была у психиатра. Павел замер, посмотрел на Сергея. — Не хотел пугать, мам. Это просто врач. Сейчас всех проверяют. — Меня не проверяли, меня водили. Сергей положил на стол выписку. — Паш, запись может сорвать сделку, — сказал он. — А без неё сделка опасна, — возразил Павел. — Нотариус должен видеть, что мы всё делаем правильно. Не хочу, чтобы потом сказали: «Старушка ничего не понимает». — Она понимает, — сказал Сергей. — Сегодня понимает, завтра — нет! Она забывает. Мама ударила по столу, звук — резкий. — Я не подпишу «что угодно». Я подпишу то, что мне объяснят. Павел опустил глаза. — Мам, я устал, — сказал он тихо. — Я каждый день думаю: вдруг тебе позвонят, скажут перевести деньги. Соседку обманули, боюсь за тебя. Сергей расслышал в этих словах страх, а не жадность. Но страх не давал права решать за маму. — Тогда по-другому: не опека, не «недееспособность». Идём к нотариусу заранее, мама — спокойно, в очках. Нотариус лично с ней общается. Если надо — заключение психиатра, что она понимает сделку. Доверенность — только на конкретные действия с ограничениями. Деньги с продажи идут на счёт с двумя подписями — её и моей, или её и Павла. Как мама решит. Павел поднял голову. — Это долго, покупатели не будут ждать. — Пусть уходят, — вырвалось у Сергея. Мама вздрогнула. — Я не буду продавать квартиру ценой маминой «недееспособности». Мама смотрела с благодарностью и страхом. — Серёж, а если мы потеряем деньги? — Потеряем аванс, возможно, и время. Но если согласимся на опеку ради скорости, потом не отмоемся. Ты станешь жить под присмотром, каждый твой шаг будут объяснять «для безопасности». Павел сжал кулаки. — Думаешь, я хочу её унизить? — Думаю, ты хочешь контроль, потому что страшно. Потому что так проще. Павел резко встал. — Проще? Ты попробуй сам: раз в неделю приезжаешь — а учишь меня заботиться! Сергей тоже поднялся, но замер. Видел, как мама сжалась, будто спор был ударом. — Стоп, — сказал он. — Это не «кто больше». Сейчас важно только одно: мама — в центре решения. Мам, ты хочешь, чтобы Паша мог подписывать за тебя? Мама долго молчала. — Хочу, чтобы оба были рядом, когда я подписываю. Чтобы мне говорили правду — даже неприятную. — Тогда так и будет. На следующий день Сергей пошёл к нотариусу один, с выпиской и справкой. Контора — в старом доме. Нотариус внимательно прочитал бумаги. — Справка основанием для отказа не является, — сказал он. — Но лучше пригласить врача-психиатра, или взять заключение. Личное участие вашей мамы обязательно, никаких доверенностей «на всё». — Покупатели ждут, — сказал Сергей. — Покупатели всегда ждут, — ответил нотариус. — А потом не ждут. Вам решать. Сергей позвонил риелтору. — Переносим сделку. — На сколько? — Две недели. Нужно заключение врача. — Тогда аванс возвращайте, иначе претензии. — Вернём, — удивился своему спокойствию Сергей. Вечером сообщил маме и Павлу. Павел ругался, говорил о «сорванном шансе», потом ушёл, негромко хлопнув дверью. Мама крутила в руках ручку. — Он не придёт? — Придёт, — сказал Сергей. — Ему нужно время. — А мне? Он понял, что она спрашивает про время жизни, а не ожидания — сколько ещё она будет жить как человек, а не «подопечная». — Тебе тоже нужно время. И право. Через неделю они с мамой пошли к психиатру в частный центр. Мама волновалась, держалась. Врач задавал ей вопросы: про дату, про детей, про причину сделки. Мама ошиблась в числе, но объяснила: квартиру продаёт, чтобы купить другую, что деньги нужны на новое жильё и на её жизнь. Заключение выдали быстро: «Состояние позволяет понимать значение своих действий и руководить ими». Сергей держал бумагу как щит, ощущал горечь — мамину самостоятельность пришлось доказывать печатью. Покупатели отказались. Риелтор написал: «Нашли другой вариант. Аванс верните до пятницы, иначе претензия». Сергей перевёл деньги обратно, взяв часть с накоплений. Было неприятно, но не катастрофа. Павел не звонил три дня. Потом пришёл вечером, без предупреждения. В коридоре Сергей услышал голоса: — Мам, прости. Я перегнул. — Ты меня не обидел — испугал, — ответила она. Павел сел напротив Сергея. — Я думал, делаю правильно. Я не хотел… — Я понимаю, — сказал Сергей. — Теперь любые бумаги только при ней и при нас. И если тебе страшно, говори это прямо, а не через справки. Павел кивнул, но упрямство осталось. — А если она начнёт совсем забывать… Мама спокойно посмотрела на него. — Тогда решите вместе. Но пока я живая и понимаю, хочу чтобы меня спрашивали. Сергей понял: семья не стала дружной. Обиды остались, просто ушли на дно. Сделка сорвалась, деньги пришлось вернуть, новый вариант ушёл. Но в папке теперь были другие бумаги: ограниченная доверенность на Сергея для оплаты коммуналки, согласие мамы на совместный счёт, список вопросов для нотариуса, которые она сама написала. Поздно вечером Сергей собирался уходить. Мама проводила до двери, как всегда. — Серёж, — сказала она, протянула вторую связку ключей. — Возьми. Только не потому, что я не справляюсь. Просто так спокойнее. Сергей взял ключи, почувствовал холод металла. — Так спокойнее, — повторил он. На лестничной площадке он не стал сразу спускаться. За дверью слышались шаги мамы, потом щёлкнул замок. Сергей стоял, думал: правда открылась не вся. Кто в поликлинике решил сделать формулировку, почему маме не объяснили, где заканчивается забота и начинается власть — всё ещё могло всплыть. Но теперь у мамы был голос, закреплённый не только словами, но и действиями. И это уже нельзя было отнять так просто.

Одна справка Ключ от маминой квартиры лежал у меня, Алексея Ивановича, в кармане куртки, рядом с распиской

Люди

029

Как я опозорила свою свекровь так, что она, наверное, до сих пор это вспоминает

Слушай, расскажу тебе одну историю, которая произошла со мной ещё в самом начале семейной жизни, когда

Люди

023

Одна справка Ключ от маминой квартиры лежал у Сергея в кармане пуховика, рядом с распиской о получении задатка. Он нащупывал бумажку сквозь ткань, будто так контролировал ситуацию. Через три дня у нотариуса должны были подписать договор продажи, покупатели уже перевели сто тысяч, а риелтор каждый вечер присылал напоминания о сроках. Сергей отвечал коротко, без эмодзи, ощущая, что эти сообщения звучат как угрозы. Он поднялся на пятый этаж без лифта, постоял у двери, отдышался и только потом позвонил. Мама открыла не сразу — за дверью послышалось шарканье и щелчок замка. — Серёж, ты? Подожди, я цепочку… — она говорила громче, чем обычно, и в голосе было напряжение, будто заранее оправдывалась. Сергей улыбнулся и показал пакет: — Продукты принёс. Договор ещё раз пересмотрим. — Договор… — мама прошла внутрь и пропустила его. — Я помню. Только не торопи меня. В квартире было жарко — батареи раскалены, на табурете у входа лежала сумка с лекарствами. На кухонном столе — тарелка с недоеденным яблоком и блокнот с крупной записью: «Выпить таблетки», «Позвонить в ЖКХ», «Серёжа придёт». Сергей разложил продукты, поставил молоко в холодильник, проверил дверцу. Мама наблюдала, будто это тоже часть сделки. — Ты опять не тот хлеб купил, — сказала она без злости. — Другого не было, — ответил Сергей. — Мам, помнишь, зачем продаём? Она села, сложила руки на коленях: — Чтобы мне легче было, чтобы не лазить по этим этажам. И чтобы вы… — запнулась, будто «вы» весит слишком много. — Чтобы вы не ругались. Раздражение внутри Сергея поднялось на саму фразу — не на маму. Они и так ругались, только тихо, по телефону, чтобы она не слышала. — Мы не ругаемся, — соврал он. — Мы решаем. Мама кивнула, но взгляд был ясный и упрямый. — Я хочу увидеть новую квартиру до того, как подпишу. Ты обещал. — Завтра съездим, — сказал Сергей. — Там первый этаж, двор, магазин рядом. Он вынул из папки бумаги: предварительный договор, расписку, выписку из Росреестра, копии паспортов. Всё разложено по файлам — будто порядок в документах заменит порядок в семье. — А это что? — мама потянулась к листу, который Сергей не вспомнил. Тонкая справка с печатью поликлиники и подписью врача. Вверху — «Справка». Ниже — фразы, от которых у Сергея пересохло во рту: «признаки когнитивного снижения», «рекомендовано рассмотреть вопрос об опеке», «возможная ограниченная дееспособность». — Откуда это? — спросил он ровным голосом. Мама посмотрела, как на чужой лист. — Это… мне дали. В поликлинике. Я думала — для санатория. — Кто дал? Когда? Она пожала плечами. — Я ходила с… — искала слово. — С Пашей. Он сказал, надо проверить память, чтоб меня не обманули. Я согласилась, а женщина в регистратуре сказала подписать бумагу, я подписала. Я не читала — очки дома были. Сергей почувствовал, как в голове складывается картина — стало ещё хуже. Павел, младший брат, последние месяцы повторял: «Маме нельзя одной, она всё забывает». В заботе брата появились усталость и контроль. — Мам, понимаешь, что это значит? — Сергей поднял справку. — Что я… — мама опустила глаза. — Что я глупая? — Нет. Это значит, что кто-то оформляет бумаги, чтобы ты не могла сама подписывать. Чтобы за тебя решали. Мама резко подняла голову. — Я не ребёнок. Сергей увидел дрожащие губы. Слёз не было, но в глазах появилась влажность — обида, которую нельзя показать. — Я помню, где у меня деньги лежат, — сказала она быстро. — Я помню, как вас в школу водила. Я помню, что квартира моя. Я не хочу, чтобы меня… — не договорила. Сергей аккуратно убрал справку обратно в папку — словно она обожгла пальцы. — Я разберусь, — сказал он. — Сегодня. Он вышел на балкон позвонить брату. На балконе — мамины банки с огурцами, пустые, вымытые, сложенные в коробку. Крышки отдельно, аккуратно. Мама могла забыть очки, но банки и крышки всегда лежали по местам. Павел ответил сразу: — Ну что, как там? — бодрый голос, как у человека, который хочет казаться уверенным. — Ты водил маму в поликлинику? — спросил Сергей. Пауза. — Да. И что? Я же говорил, надо. Она путается, Серёг. Ты сам видел. — Я видел, что она устаёт. Это не то же самое. Ты знаешь, ей выдали справку про опеку? — Не драматизируй. Это рекомендация, чтобы нотариус не придирался. Сейчас все боятся мошенников. Сергей сжал телефон. — Нотариус проверяет дееспособность. Если в карте записано «возможная ограниченная», сделку могут не провести. — А если проведут, кто-нибудь оспорит потом. Ты хочешь, чтобы нас таскали по судам? — Павел говорил быстро, будто заранее подготовил аргументы. — Я просто хочу, чтобы было чисто. — Чисто — это когда мама понимает, что подписывает. А не когда ей подсовывают бумагу без очков. — Ты опять на меня всё свалишь? Я к ней езжу чаще тебя, вижу, как она забывает газ выключить. Сергей вспомнил, как мама вчера назвала сумму аванса и уточнила по расписке, не перепутали ли. — Я сегодня поеду в поликлинику — и к нотариусу. Ты придёшь вечером. Поговорим при маме. — При маме нельзя, она нервничает. — Это о ней — можно. Сергей вернулся на кухню. Мама сидела, руки сложены, смотрела в окно, будто там был ответ. — Серёж, не сердись — Паша хороший. Он просто боится. Сергей почувствовал, как что-то сдвинулось. Мама защищала брата даже сейчас. — Я не на него сержусь. Я сержусь, что тебя не спросили. Сергей собрал папку, справку положил отдельно. Перед уходом ещё раз проверил плиту и окна. Мама проводила до двери. — Серёж, только не отдавай квартиру кому попало. — Никому, — ответил он. — И тебя — никому. В поликлинике Сергей пробыл два часа: очередь, поиск кабинета, уговоры. В регистратуре женщина сказала: — Медицинская тайна. Только по доверенности. — Это моя мать, — Сергей старался говорить спокойно. — Она не понимает, что подписала. Нужно узнать, кто инициировал запись. — Пусть сама приходит. Сергей вышел, набрал маму: — Мам, можешь сейчас приехать? — Сейчас? Я… я не готова. — Я заберу тебя. Это важно. Он снова поехал, поднялся на пятый этаж, помог маме надеть пальто, нашёл очки на подоконнике. Мама шла медленно, держась за перила. В поликлинике очередь. Мама смотрела на людей, становилась будто меньше. — Я как школьница, — сказала она. — Ты взрослая, просто здесь так. С мамой регистратура стала мягче. Паспорт, полис, нашли карту. — Были у невролога, затем — у психиатра по направлению. Мама вздрогнула: — У психиатра? Мне никто не говорил. — Стандартно при жалобе на память, — пояснила регистратор, без особой уверенности. Сергей попросил распечатку посещений и справку. Ему отказали, но маме дали выписку для нотариуса. Мама медленно прочитала всё в очках и подписала заявление. — Вот, — сказала регистратор. — К заведующей, если вопросы. Кабинет заведующей закрыт: «Приём с 14:00». Было 12:30. — Не успеем, — сказала мама и будто обрадовалась отсрочке. — Успеем, — ответил Сергей. Они сидели на лавке. Мама держала выписку как билет, который могут забрать. — Серёж, я правда путаюсь иногда. Могу забыть, что поела. Но не хочу, чтобы меня списали. Сергей посмотрел на её руки: тонкая кожа, вены выделяются, пальцы ловкие. Вспомнил, как она в детстве завязывала шарф. — Никто тебя не спишет, если ты не согласишься. — А если я не пойму, на что соглашаюсь? Этот вопрос был сильнее любой справки. — Тогда я буду рядом. И чтобы ты понимала — это главное. Заведующая приняла их в 14:20 — женщина лет пятидесяти, говорила ровно. — Суд о недееспособности не был, — пролистала карту. — Есть запись врача: «Возможное когнитивное снижение», рекомендация обратиться в органы опеки. Это не лишает права подписывать сделки. — Но нотариус может отказать, — сказал Сергей. — Нотариус оценивает состояние на момент сделки. Может запросить заключение психиатра, провести сделку с врачом. Справка не запрет сама по себе. Мама сжала сумку. — А кто написал про опеку? — спросил Сергей. — В карте: «Сопровождающий сын», фамилия не указана. Врач пишет по результатам тестов. Никто не «просит» писать официально. Дальше упираться бесполезно: всё выглядит, как забота, оформленная по правилам. Серые зоны там, где мама подписывала, не читая. По дороге домой мама устала, держалась. В автобусе сказала: — Паша думает, я могу продать квартиру и остаться на улице. — Он боится. — А ты чего боишься? Сергей не ответил сразу. Он боялся, что сделка сорвётся, аванс заберут через суд, новый вариант квартиры уйдёт, мама останется в этом доме ещё надолго. Но сильнее всего он боялся, что мама перестанет быть человеком, станет «объектом заботы». — Я боюсь, что тебя перестанут спрашивать. Вечером Павел пришёл, прошёл на кухню. Мама поставила салат, старалась вести себя спокойно. — Мам, ты как? — поцеловал её в щёку. — Нормально, — сухо. — Я сегодня узнала, что была у психиатра. Павел замер, посмотрел на Сергея. — Не хотел тебя пугать, мам. Это просто врач. — Меня не проверяли — меня водили. Сергей положил на стол выписку. — Паш, понимаешь, эта запись может сорвать сделку? — А ты понимаешь, что без неё сделка опасна? Нотариус должен видеть, что всё честно. Я не хочу, чтобы сказали: «Старушка не понимала». — Она понимает, — сказал Сергей. — Сегодня понимает, завтра нет, — Павел уже громче. — Она может что угодно подписать. Мама ударила ладонью по столу. Не сильно, но резко. — Я не подпишу «что угодно». Подпишу то, что мне объяснят. Павел опустил глаза. — Мам, я устал, — тихо. — Я боюсь, что позвонят, и попросят тебе деньги перевести. Видел, как соседку развели. Сергей услышал не жадность, а страх. Но страх не даёт права решать за маму. — Тогда так: не опека, не «недееспособность». Идём к нотариусу заранее, без покупателей. Мама в очках, спокойно. Нотариус разговаривает. Если надо, берём заключение, что она понимает смысл сделки. Доверенность узкая — на оплату, на банк, или на совместный счёт. Как мама решит. Павел поднял голову. — Это долго, покупатели не будут ждать. — Пусть уходят, — сказал Сергей. — Я не продам квартиру ценой того, что маму объявят недееспособной. Мама смотрела, и в глазах — смесь благодарности и страха. — Серёж, если мы потеряем деньги? — Возможно — аванс и время. Но если сейчас ради скорости согласимся на опеку, потом не отмоемся. Павел сжал кулаки. — Думаешь, я хочу её унизить? — Думаю, ты хочешь контролировать потому что страшно — и так проще. Павел резко встал. — Проще? Ты попробуй сам. Ты приезжаешь раз в неделю и учишь меня заботиться. Сергей тоже встал, остановился. Видел, как мама сжалась от их спора. — Стоп. Не про то, кто больше. Мама должна быть в центре решения. Мам, ты хочешь, чтобы Паша имел право подписывать за тебя? Мама долго молчала. — Хочу, чтобы вы оба были рядом, когда я подписываю. И чтобы правду говорили. Даже неприятную. Сергей кивнул. — Тогда так и будет. На следующий день — к нотариусу с выпиской. Нотариус — мужчина в очках, внимательно смотрел бумаги. — Справка не основание для отказа, — сказал он. — Но лучше заключение психиатра. Личное участие вашей матери. Никаких «общих» доверенностей. — Покупатели ждут, — сказал Сергей. — Покупатели всегда ждут, потом — нет. Вам решать. На улице Сергей позвонил риелтору. — Переносим сделку. — На сколько? — На две недели. Нужно заключение врача. — Покупатели могут отказаться, — голос стал холоднее. — Верните аванс — до пятницы, иначе претензия. — Тогда вернём, — удивился своему спокойствию. Вечером сообщил маме и Павлу. Павел ругался, говорил, что «сорвал шанс». Потом ушёл, хлопнув дверью — не сильно, но чтобы коридор вздрогнул. Мама крутила ручку: — Он не придёт? — Придёт. Ему надо время. — А мне? Сергей понял: она о времени жизни, о правах, которые у неё остались. — И тебе. И право. Через неделю пошли к психиатру в частный центр. Мама нервничала, держалась. Врач задавал вопросы о дате, детях, смысле сделки. Мама ошиблась в числе, но точно объяснила — для чего продаёт, куда пойдут деньги. В заключении: «Состояние позволяет понимать значение своих действий и руководить ими». Сергей чувствовал, словно использует маму как щит, а одновременно — горечь от необходимости подтверждать её способность быть собой печатью. Покупатели отказались. Риелтор — «нашли другой вариант», «аванс верните до пятницы». Сергей перевёл деньги, сняв с своих накоплений. Было больно, но не страшно. Павел не звонил три дня. Потом появился вечером, без предупреждения. Мама открыла, Сергей услышал их голоса. — Мам, прости. Я перегнул. — Ты не меня обидел — испугал. Павел зашёл на кухню, сел напротив Сергея. — Думал, делаю правильно. Не хотел, чтобы тебя кто-то… — Я понимаю, — сказал Сергей. — Теперь любые бумаги при ней и при нас. Если страшно — говори прямо, а не через справки. Павел кивнул, но взгляд упрямый. — А если она всё-таки начнёт совсем… Мама посмотрела спокойно. — Тогда решите вместе. Пока я живая и понимаю — меня спрашивайте. Семья не стала дружной. Обиды остались, как тяжёлый осадок. Сделка сорвалась, деньги вернули, вариант ушёл. В папке теперь другие бумаги: ограниченная доверенность на Сергея для коммуналки и банка, согласие мамы на совместный счёт, список вопросов для нотариуса, написанный ею самой крупным почерком. Поздно вечером Сергей собирался уходить. Мама проводила, как всегда. — Серёж, — сказала, протянула связку ключей. — Возьми второй комплект. Не потому что я не справлюсь. А потому, что так спокойнее. Сергей почувствовал холод металла и кивнул. — Так спокойнее. Он вышел на лестничную площадку, не стал сразу спускаться. За дверью — мамины шаги, щёлкнул замок. Сергей стоял и думал, что истина ещё не открыта: кто именно поставил формулировку в карте, почему не объяснили маме, где заканчивается забота, начинается власть — всё это ещё всплывёт. Но теперь у мамы был голос, скреплённый не только словами, но и их общими решениями. И это уже не так просто отнять.

Одна справка Ключ от маминой квартиры ждал меня, Сергея Волкова, в глубине кармана зимней куртки, рядом

Люди

Кладовая, скрипка и гаммы: как взрослая женщина в Москве решилась вернуть музыку в свою жизнь, переборов стыд, заботы и вопросы семьи

Кладовка и гаммы Сегодня я пошёл в кладовку не для того, чтобы погрузиться в прошлое, а чтобы взять банку