Счастье рядом

Весной 1992 года, в маленьком городке где-то под Воронежем, каждый день на скамейке у вокзала сидел мужчина. Не попрошайничал. Ни с кем не разговаривал. Просто сидел там, у его ног лежала советская авоська, а взгляд был устремлён вдаль, на рельсы. Его звали Дмитрий. Он был машинистом локомотива до перестройки. После распада Союза депо закрыли, поезда ходили всё реже, и такие, как он, оказались не у дел. Ему было 54, и в нём жила тяжёлая, никуда не исчезающая тишина. Каждый день в восемь утра он приходил на вокзал — как раньше, когда начиналась смена. Сидел до обеда, потом уходил. Все его знали в лицо: «Это тот, что работал на железке». Никто не спрашивал его ни о чём. Однажды на скамейку рядом подсел парень лет девятнадцати. В руках потрёпанный рюкзак и скомканный листок бумаги. Парень часто смотрел на часы, дрожал — то ли от волнения, то ли от голода. — Есть поезд на Питер? — спросил он, не глядя на Дмитрия. — В три сорок пять, — автоматическим голосом ответил тот. Парень тяжело вздохнул. Рассказал, что поступил в университет, но денег на билет не хватило — привёз всё, что смог собрать в деревне, но этого оказалось мало. Возвращаться домой не хотелось. «Я обещал родным, что не подведу», — пробормотал он почти себе под нос. Дмитрий ничего не ответил. Просто встал, взял авоську и ушёл. Парень подумал, что говорил в пустоту. Через десять минут Дмитрий вернулся. Положил на скамейку рядом старое железнодорожное удостоверение и немного денег. — Мне они больше не нужны, — спокойно сказал он. — Я уже приехал куда надо. А ты — ещё нет. Парень хотел было отказаться, говорил, что неудобно, что не может взять. Но Дмитрий остановил его жестом. — Станешь человеком — помоги другому. Вот и всё. Поезд ушёл. Парень уехал вместе с ним. А Дмитрий на следующий день вернулся на скамейку. Но сидел там уже недолго. Спустя несколько месяцев, в одно утро, к нему подсел тот же парень. Худой, уставший, но улыбался. — Я сессию закрыл. И нашёл работу. Пришёл отдать вам долг. Дмитрий кивнул и впервые за долгое время улыбнулся. — Оставь себе. Не разрывай цепочку. Прошли годы. Дмитрий перестал приходить на вокзал. Через десять лет тот парень уже не был мальчишкой. У него была работа, молодая семья и жизнь, которая, пусть и нелёгкая, держалась на плаву. На несколько дней он вернулся в родной город — больше по зову сердца, чем по необходимости. Вокзал был всё тот же, скамейки те же. Только люди другие. Как-то вечером он подошёл к зданию вокзала и, сам не зная зачем, спросил про мужчину, который раньше сидел там каждый день. — Дмитрий? — спросил кто-то. — Да он в аварию попал пару лет назад. Машина сбила. Ногу ампутировали. Теперь лежит. Жена заботится. У парня сжалось сердце. Ни о чём больше он не спросил. Узнал адрес и сразу поехал туда. Дмитрий лежал в маленькой комнате, на втором этаже старой пятиэтажки. Кровать стояла у окна. Жена — всё та же молчаливая женщина, которую он помнил по вокзалу, посмотрела внимательно, потом улыбнулась и ушла из комнаты. — Ты вернулся, — сказал Дмитрий через паузу. — Я тебя сразу узнал. Мужиком становишься. Дмитрий сильно похудел, волосы совсем побелели, взгляд остался прежним — ясным, добрым. Они говорили долго — о поездах, о жизни, о пустяках. В какой-то момент Дмитрий пожал плечами и усмехнулся: — Всю жизнь пропахал на железке, среди поездов, а оказалось — машина четырёхколёсная и ту победила. Вот такова судьба… Он коротко рассмеялся, честно, без горечи — словно и эта беда не смогла его сломить. Парень ушёл с комом в горле и твёрдым решением. В следующие дни он узнавал, разговаривал с людьми, ничего никому не говорил. Когда вернулся, Дмитрий был в комнате один. Он вошёл, легко катя перед собой новую инвалидную коляску. А в кармане под сиденьем лежал конверт с деньгами. — Это что за новости? — удивился старик. — Как ты мне тогда помог доехать до университета, так и я теперь хочу помочь тебе хоть немного… Вот, что смог. Дмитрий всплеснул руками, хотел что-то сказать — но парень покачал головой: — Чтоб не разрывать цепочку, ты ведь сам говорил. Теперь мой черёд. Дмитрий ничего не сказал. Только крепко сжал руку парня. В этом мире многое исчезает — люди, поезда, годы. Но иногда поступки возвращаются — не как долг, а как продолжение. Пока мы не разрываем цепочку доброты, всё, что мы отдаём, возвращается — может, не нам, но точно туда, где это нужно. Если ты знаешь или сам совершал поступок, не разорвавший эту цепочку, расскажи о нём. Нам всем нужны такие истории, чтобы быть ближе друг к другу. ❤ Лайк, комментарий или репост могут сделать так, чтобы эта цепочка не оборвалась.

Весной 1992 года, в одном небольшом русском городке, я часто видел мужчину, который каждый день сидел

Люди

053

«Мамочка, давай переживём это вместе: история Оли, которую мама никогда не оставит — от старого бабушкиного дома до новой жизни и примирения с прошлым»

Леночка, дочка моя, я тебя прошу, мама присела рядом на корточки, нам надо тут немного пожить, совсем

Люди

027

Ты здесь не нужна: Как дочь отказалась от матери из-за её внешности – история обычной российской женщины между шикарными свекрами и собственной «невидимостью»

Извини, мама, пока что не приходи к нам, ладно? тихо и как будто между делом сказала мне моя дочь Варвара

Люди

012

Весной 1992 года, в маленьком российском городке, мужчина каждый день сидел на скамейке у вокзала. Он не просил милостыню, не заговаривал с прохожими — просто сидел рядом с клетчатой сумкой и смотрел в сторону рельсов. Его звали Дмитрий. До развала Советского Союза он был машинистом локомотива. После перестройки завод закрыли, поезда стали ходить реже, и такие, как он, оказались не у дел. Ему было 54 года и в нем жила тяжелая, нескончаемая тишина. Каждое утро он приходил на вокзал ровно в восемь — как раньше, когда начинал смену. Сидел до обеда и уходил. Все знали его в лицо: «Это тот, что работал в железнодорожном депо». Но никто не спрашивал ничего. Однажды на скамейку сел парень лет девятнадцати, с рюкзаком и скомканной бумагой в руке. Он нервно смотрел на часы и дрожал — то ли от волнения, то ли от голода. — Есть поезд на Москву? — спросил он, не глядя на Дмитрия. — В без четверти четыре, — ответил тот, почти автоматически. Парень вздохнул. Рассказал, что поступил в университет, но денег на билет не хватает — привез, что смог собрать в деревне, но их оказалось мало. Домой возвращаться не хотелось: «Я же обещал, что поступлю», — пробормотал он себе под нос. Дмитрий молчал. Встал, взял сумку и ушёл, а парень подумал, что зря всё это сказал. Через десять минут Дмитрий вернулся, положил на скамейку рядом с парнем старое железнодорожное удостоверение и немного денег. — Мне они уже ни к чему. Я свой путь прошёл, а тебе только начинать, — сказал он. Парень пытался отказаться — мол, не могу принять, это неправильно, — но Дмитрий одним жестом остановил его: — Станешь человеком — помоги другим. Вот и всё. Поезд ушёл, парень поехал. А Дмитрий вышел на скамейку, как обычно, но уже ненадолго. Через несколько месяцев к нему подсел тот же парень — похудевший, бледный, но улыбается. — Первый курс окончен, работу нашёл, — сказал он. — Хотел вернуть вам долг. Дмитрий кивнул и впервые за долгое время улыбнулся: — Держи. Только не разрывай цепь. Прошли годы, Дмитрий больше не появлялся у вокзала. Спустя десять лет парень вернулся в родной город: работа, семья, жизнь понемногу наладилась. В здании вокзала всё по-прежнему, только люди другие. Поинтересовался у прохожих о том самом мужчине. — Дмитрий? Несколько лет назад попал в аварию, ампутировали ногу, жена ухаживает, — услышал он. Сдавило сердце. Узнал адрес, сразу пошёл к нему. Дмитрий лежал в маленькой комнате у окна. Жена — та самая молчаливая женщина с вокзала — улыбнулась и вышла. — Вернулся, — сказал Дмитрий после паузы. — Узнал тебя. Человеком становишься. Говорили долго — о поездах, судьбе, жизни. Дмитрий пожал плечами и улыбнулся: — Всю жизнь на железной дороге, а сломала меня машина на четырёх колёсах. Вот уж судьба! Он коротко засмеялся, действительно легко — будто ничего не могло сломить его окончательно. На прощание парень заглянул снова и вкатил в комнату новенькое инвалидное кресло, а в кармашке сзади спрятал конверт с деньгами. — Это что ещё? — удивился старик. — Как вы когда-то помогли мне поехать в Москву, теперь я хочу помочь вам… Это всё, что могу. Дмитрий хотел возразить, но парень кивнул: — Чтобы не оборвать цепь. Помните, что говорили? Теперь моя очередь. Дмитрий ничего не сказал — только пожал парню руку крепко-крепко. В этом мире многое теряется: люди, поезда, годы. Но иногда добро возвращается, не как долг, а как продолжение. Пока мы не рвём цепь доброты, то что отдаём, непременно найдёт того, кто в этом нуждается. Если ты сам был свидетелем или участником такого поступка, передай дальше. Нам нужны истории, которые сближают. ❤ Лайк, комментарий или репост могут продолжить этот круг добра.

Весной 1992 года, в небольшом городке на Урале, ежедневно на старой деревянной скамейке перед железнодорожным

Люди

053

Сегодня я вышла из дома сына, оставив на столе дымящийся горшок с жарким и свернутый фартук на полу. Я не перестала быть бабушкой — я перестала быть незаметной в собственной семье. Меня зовут Марина. Мне шестьдесят восемь, и последние три года я тихо вела домашнее хозяйство сына Ивана — без зарплаты, без похвалы, без отдыха. Я та самая «деревня», о которой так любят говорить — только теперь на деревенских стариков навешивают всю ответственность и требуют молчать. Я выросла во времена, когда разбитые колени были частью детства, а уличные фонари означали, что пора домой. Когда я растила Ивана, ужин был ровно в шесть. Ешь, что дали, или завтракай утром. Никаких тренингов по чувствам — была ответственность. Мы не были идеальны, но воспитывались стойкими, уважали труд и умели стоять на своих ногах. Невестка Наташа не плохой человек. Она обожает своего сына Артёма. Но она боится — боится неправильных продуктов, неправильных решений, что задушит индивидуальность, боится осуждения в интернете. Поэтому моему восьмилетнему внуку в доме никто не перечит. Артём умён и добр, когда ему хочется, но слова «нельзя» он слышит только как приглашение к спору. Сегодня вторник — самый долгий мой день. Я пришла на рассвете, чтобы собраться Артёму в школу: родители трудятся в корпорациях ради дома, в котором почти не живут. Я убралась, погуляла с собакой, разобрала шкаф, где органические лакомства соседствуют с обычной едой, которую я покупаю на пенсию. Я хотела создать уют: четыре часа стояла у плиты — старое доброе жаркое с говядиной, картошкой, морковкой, розмарином — еда, которая наполняет дом теплом и воспоминаниями. Иван и Наташа пришли поздно, уткнувшись в телефоны, обсуждая дедлайны. Артём развалился на диване в голубом свете планшета — смотрел, как кто-то орёт в компьютерной игре. — Ужин готов, — позвала я, выставив блюдо. Иван сел, не отрываясь от экрана. Наташа нахмурилась: — Мы стараемся меньше есть красного мяса… А морковь органическая? У Артёма ведь аллергия. — Это ужин, — ответила я. — Реальная еда. Иван позвал Артёма. С дивана раздалось: — Не пойду! Я занят! В мои годы за это экран бы мгновенно потух. Сейчас — ничего. Наташа пошла уговаривать. Я слышала переговоры. Обещания. Награды. Валидизация эмоций. Артём явился с планшетом, посмотрел на еду, и отодвинул тарелку: — Фу, гадость. Я хочу наггетсы. Иван молчал. Наташа двинулась к морозилке. В тот момент во мне что-то оборвалось. Не злость — боль. — Сядь, — сказала я. Она застыла. — Он либо ест, что есть, либо извиняется и выходит, — спокойно сказала я. Иван наконец оторвался: — Не начинай. Мы устали. Травмировать его этим не стоит. — Травмировать? — спросила я. — Вы считаете, что отказать в наггетсах — это травма? Вы учите его, что все должны подстраиваться под его удобство. Что чужой труд — не важен. — Мы используем мягкое воспитание, — отчеканила Наташа. — Это не воспитание — это сдача позиций. Вы боитесь его недовольства, поэтому крутитесь вокруг него. Я уже не семья здесь — я обслуживающий персонал. Артём заорал и швырнул вилку. Наташа бросилась его успокаивать. — Бабушка просто расстроилась, — сказала она. Вот тогда я сдалась. Я сняла фартук, аккуратно положила его рядом с нетронутым ужином. — Ты права. Я действительно расстроена. Мне больно смотреть, как мой сын становится наблюдателем в своей семье. Как ребёнок растёт без границ. Как меня не уважают. Взяла сумку. — Ты уходишь? — спросил Иван. — Ты же завтра должна с ним сидеть. — Нет. — Ты не можешь просто уйти. — Могу. Вышла на пустую улицу. — Нам нужна твоя помощь! — крикнула Наташа. — Семья должна помогать! — Деревня строится на уважении, — ответила я. — Здесь не деревня. Это пункт обслуживания, и он закрыт. Я поехала в парк. Сидела в машине, слушала запах дождя и травы. И тут увидела их — золотые огонёчки светлячков в высокой траве. Я ловила их когда-то с Иваном, когда он был маленький. Любуешься — и отпускаешь. Красота не принадлежит, её нельзя держать взаперти. Я смотрела, как они мерцают. Телефон вибрирует. Извинения. Упрёки. Давление. Я не отвечаю. Мы путаем: дать детям всё — это не значит дать им себя. Мы променяли живое присутствие на экраны и воспитание на уступки. Боитесь, что вас не будут любить — а ведь так детей не воспитать сильными. Я люблю внука настолько, что позволяю ему бороться. Люблю сына — и даю ему учиться. И впервые за много лет люблю себя настолько, чтобы вернуться домой, спокойно поужинать — и отпустить светлячков на волю. Деревня закрыта на ремонт. Когда она откроется — вход будет только с уважением.

Я вышла сегодня вечером из дома моего сына, оставив на столе еще горячее рагу и скомканный фартук на полу.

Люди

084

Ты здесь не нужна: Как дочь отвергла свою мать из-за внешности — история российской женщины, потерявшей право быть бабушкой, потому что не вписалась в новый «идеальный» мир семьи зятя

Прости, мама, пожалуйста, не приходи к нам сейчас, хорошо? тихо и как бы невзначай сказала моя дочь

Люди

011

Лёше было всего двенадцать, но тяжелые испытания уже закалили его детство: мать ушла из жизни, когда он был совсем малышом, а вскоре пропал и отец, оставив мальчика одного на улицах большого города. Его домом стали подворотни, мосты и промозглые лавочки вокзалов, где каждодневная борьба за еду и ночлег стала единственной школой жизни. В одну морозную зимнюю ночь, укутавшись в найденное на свалке тряпьё, Лёша искал укрытие от ледяного ветра, когда среди темных закоулков возле закрытой булочной его насторожил жалобный стон. Преодолев страх, он шагнул в переулок и увидел дрожащего от холода старика, едва живого под грудой коробок. «Пожалуйста, помоги…» – прошептал тот. Не колеблясь, Лёша укрыл его своим одеялом, а когда услышал тихую мольбу «Не уходи, только не оставляй меня», – не смог бросить незнакомца. Со всей оставшейся силой мальчик помог старику, представившемуся Иваном Сергеевичем, дойти до его небольшого жёлтого дома, согрел, выслушал рассказ о долгом одиночестве и вдруг сам впервые признался: «А у меня дома нет, я сплю где придётся». На глазах старика проступили слёзы сочувствия, и, после недолгой паузы, он произнёс: «Этот дом слишком пуст для одного. Оставайся, Лёша. Пусть немногое у меня есть, но вместе нам будет легче. Никто не должен быть в этом мире один». В ту ночь простое доброе дело навсегда изменило жизни двух потерянных людей: бездомный мальчик и одинокий старик нашли семью, тепло и надежду там, где меньше всего ожидали – доказав, что чудо возможно даже в самых суровых условиях.

Лёша был всего двенадцать, но жизнь его уже давно стала похожа на затянувшийся ледяной ветер.

Люди

064

Сегодня я вышла из дома сына, оставив на столе дымящийся говяжий бульон и скомканный фартук на полу. Я не перестала быть бабушкой — я перестала быть невидимкой в собственной семье. Меня зовут Мария. Мне шестьдесят восемь, и последние три года я молча вела хозяйство своего сына Жени — бесплатно, без благодарности и остановок. Я — тот самый «коллектив», о котором все говорят с теплотой, но сейчас старшие в семье просто обязаны тянуть лямку молча, без права на слово. Я выросла во времена, когда разбитые коленки были нормой, а лампа у подъезда означала: пора домой. Когда я воспитывала Женю, ужин был ровно в шесть. Что поставили — то и ели. Без «бережного родительства» и психологических мастер-классов — была только ответственность. Было не идеально, но дети росли самостоятельными, умели терпеть отказ и уважали чужой труд. Моя невестка Лена — не плохой человек. Она нежная и заботливая мама для восьмилетнего Саши, но очень боится — боится этикеток на продуктах, боится ошибиться, быть осуждённой в интернете и «сломать» индивидуальность сына. Из-за этого Саша теперь — король квартиры. Он умный и добрый по настроению, но никогда не слышал «нет», чтобы не устроить переговоры. Сегодня вторник — мой самый долгий день. Я пришла до рассвета, чтобы проводить Сашу в школу: оба родителя пашут на работах, оплачивая шкафы с органическими чипсами и машинами своего отсутствия. Я выстирала бельё, выгуляла лабрадора, навела порядок на кухне, где дорогой экопродукт соседствует с тем, что я покупаю на пенсию. Мне хотелось домашнего уюта — я четыре часа тушила старую добрую говядину с картошкой и морковкой, наполняя дом запахами детства. Женя и Лена вернулись поздно, глаза — в телефоне, обсуждают сроки. Саша — на диване, светится от планшета, в наушниках — чужой голос комментирует игру. «Ужин готов», — говорю, ставлю блюдо на стол. Женя сел, не отрываясь от экрана. Лена поморщилась: — Мы стараемся меньше есть красного мяса… И морковь здесь обычная? У Саши же чувствительность… — Это ужин, — сказала я, — настоящая еда. Женя позвал Сашу. Ответ с дивана: — Нет! Я занят! В мое время экран бы потух сразу. Сегодня — никто не реагирует. Лена идёт уговаривать. Осуждение, торг, обещания, объятия. Саша входит с планшетом, смотрит на еду и отодвигает тарелку: — Фу! Я хочу наггетсы! Женя молчит. Лена уже рвется к морозилке. И тогда что-то внутри меня сломалось — не злость, а печаль. — Сядь, — говорю я. Лена остановилась. — Или ест, что на столе, или уходит из-за стола, — спокойно сказала я. Женя, наконец, поднял глаза: — Мама, не начинай. Мы устали. Не стоит травмировать ребёнка. — Травмировать? Вы считаете, что отказать в наггетсах — это травма? Вы учите его, что все должны плясать под его дудку. Что чужой труд ничего не значит. — Мы за мягкое воспитание, — холодно сказала Лена. — Это не воспитание. Это — сдача позиций. Вы боитесь ребёнкиных слёз и сделали его центром мира. Я здесь не семья, а бесплатная прислуга. Саша закричал и бросил вилку. Лена бросилась успокаивать его. — У бабушки просто трудный день, — говорит она. В этот момент я всё поняла. Сняла фартук, положила рядом с нетронутым ужином. — Вы правы. Мне тяжело. Тяжело видеть, как мой сын стал наблюдателем у себя дома. Как ребёнка не учат границам. Как меня здесь не уважают. Я взяла сумку. — Ты уходишь? — удивился Женя. — Ты же должна завтра с Сашей сидеть. — Нет. — Ты не можешь просто вот так уйти! — Могу. Я вышла в ночной подъезд. — Мы нуждаемся в тебе! — настойчиво крикнула Лена. — Семья должна помогать! — Семья — это уважение, — ответила я. — Здесь больше не семья, а окно обслуживания. И оно закрыто. Я уехала в парк. В темноте, распахнув окна, я вдыхала запах дождя и травы. И вдруг увидела их — крошечные светлячки в высокой траве. Когда Женя был маленьким, мы их ловили на ладонь, любовались и отпускали. Мы учили его: красоту нельзя держать силой. Я сидела, смотрела, как они танцуют. Телефон вибрировал в сумке: извинения, обвинения, жалость. Я не отвечала. Мы перепутали: мы думаем, что даём детям всё, а на самом деле отдаем себя. Променяли присутствие на экраны, воспитание — на удобство. Боясь не понравиться ребёнку, не вырастим сильного человека. Я люблю внука — и позволю ему ошибаться. Я люблю сына — и дам ему учиться. И впервые за много лет я люблю себя — я поеду домой, сяду спокойно ужинать… и дам светлячкам свободу. Семейная деревня закрыта на ремонт. А когда откроется — вход будет только по уважению.

Сегодня вечером я вышла из дома моего сына и оставила на столе горячую кастрюлю тушёной говядины, а свой

Люди

Ольга весь день хлопотала, готовясь к своему первому Новому году не с родителями, а с любимым мужчиной: убирала, готовила, накрывала на стол. Она уже третий месяц жила с Толиком — мужчиной старше на 15 лет, некрасивым, с трудным характером и жадным до копейки, но своей любовью невольно удивляла всех вокруг. Оля старалась всем доказать, что достойна стать женой, хотя Толик лишь повторял: «Давай поживём вместе, посмотрим, не такая ли ты, как моя бывшая.» В канун праздника Ольга сама купила продукты, приготовила угощения и даже выбрала подарок, а Толик напился с друзьями и привёл в дом незнакомую компанию, которая всю ночь пила, высмеивала Олю и называла её «соседкой по постели». Под бой курантов Оля увидела истинное лицо Толика: он веселился с другими и не защитил её. Испытав полный провал в праздник, Оля с вещами ушла к родителям, где мать сказала: «Я тебя предупреждала», а отец вздохнул с облегчением. Спустя неделю Толик пришёл без стыда и начал упрекать Олю за уход, но она, наконец, сняла с себя розовые очки, послала Толика куда подальше и открыла для себя совершенно новую жизнь с Нового года.

Всю ночь Олеся будто бы парила над городом, смутно осознавая где-то далеко зимнее солнце почти не светится

Люди

039

Лёша был всего двенадцати лет, но его детство уже закалилось невзгодами: мать умерла, когда он был совсем крохой, а вскоре пропал и отец, оставив мальчика совсем одного. Его домом стали улицы города — он спал в заброшенных уголках, под мостами, на холодных скамейках у вокзала, каждый день выживал кто как мог, попрошайничая или выполняя случайные поручения за копейки. В один лютый зимний вечер, укрывшись рваным одеялом из мусорного бака, Лёша безуспешно искал укрытие от промозглого ветра. Проходя по узкому переулку возле закрытой булочной, он вдруг услышал слабый, полный боли стон. Испугавшись, он остановился, но сострадание пересилило страх, и Лёша вошёл в темноту. Там, среди картонных коробок и мешков с мусором, лежал старик лет восьмидесяти, бледный и дрожащий от холода. «Пожалуйста… помоги…» – прошептал он, увидев Лёшу. Мальчик бросился к нему, укрыл своим одеялом и помог сесть. Старик назвался Иваном Алексеевичем и рассказал, что поскользнулся и упал по дороге домой — сил встать у него не было. Не отпуская Лёшу, он с мольбой попросил: «Не уходи… не оставляй меня одного…» Лёша согласился помочь и с трудом довёл старика до его жёлтого домика в том же переулке. В тепле Иван Алексеевич поблагодарил мальчика, потом рассказал о своей одинокой жизни после смерти жены. Когда он спросил, где дом у Лёши, — мальчик ответил, что дома у него нет, и спит он где придётся. Тогда старик предложил ему остаться: «В этом доме слишком пусто одному. Будем жить вместе. Никто — особенно ребёнок — не должен оставаться в этом мире один». Для Лёши это был первый шанс на заботу и теплоту за многие годы. В ту ночь простой человеческий поступок изменил две судьбы: бездомный мальчик и одинокий старик обрели в друг друге дом, заботу и настоящую семью — ведь надежда может появиться даже там, где её совсем не ждёшь.

Витя был всего двенадцать лет, но почти вся его короткая жизнь уже была омрачена тяжелыми испытаниями.