Воскресный папа
С воскресенья до воскресенья Игорь существовал будто в затяжной, вязкой дреме. Шесть дней проходили в серых красках, лишь на день он оживал день, который был разложен по полочкам бывшей женой Людмилой. С десяти утра до шести вечера. Ни минуты позже, ни минуты раньше. Никаких шавермы и пиццы, никаких сюрпризов потому что он был не человек, а расписание. Настоящий воскресный папа.
Дочь Вера встречала его у подъезда, будто часовой с ледяной улыбкой. В её взгляде было: «Ты опоздал», или «Сегодня по плану парк».
Они ходили по Невскому, в Ермитаж, брали мороженое у ларька. Говорили о школе, каких-то странных снах, которые Вера видела будто у неё вместо ног были санки, и все ее друзья неслись по льду. Никогда не говорили о Людмиле. Никогда о том, что происходит после шести, когда Игорь оставлял дочку у двери, а она, не оглядываясь, исчезала в подъезде к маме и её мужу Сергею.
Сергей был «полным» папой. С утра собирал дочку в школу, показал, как чистить серебряные ложки семейная традиция. Каждые выходные возил на дачу под Киевом, где у них были свои загадочные грибы и песни у костра. У Веры с ним были фотографии в соцсетях она сидит ему на плечах на Святой Софии, и смеётся во весь голос. Игорь ночью пересматривал эти фото, и видел в них себя, будто в чужой жизни.
В свои восемь часов он пытался втиснуть всю любовь, накопившуюся за неделю, и всегда выходил неуклюже, ненастояще.
Тебе что-нибудь нужно? бросал он в надежде.
Вера пожимала плечами:
Всё у меня есть.
И в этом «всё есть» чувствовалась ледяная грань. Был у неё дом, была семья. Он был где-то в стороне тенью.
***
Однажды во вторник всё смазалось гротескной линией сна.
Зазвонила Людмила. Голос у неё был тонкий, словно туман застыл на проводе.
Игорь… Вера… Ей подозревают что-то. Опухоль, плохую. Надо будет резать. Срочно, и дорого. Мы машину продаём, собираем гривны, заняли у кого могли слова текли, будто снег на крыше. Она не умоляла, а просто ставила его перед этим, как перед вешалкой.
Игорь погрузился в сон-действие, примчался к клинике на Оболони. Вера лежала на огромной, будто из войлока, кровати в синей пижаме. Рядом сидел Сергей, держал её руку, тихо шептал про чудесные дачные рассветы. Вера смотрела на Сергея и вдруг становилась меньше, ища в нём островок.
Игорь застывал в дверях воскресный папа в будний день всегда выглядит лишним.
Пап… Вера улыбнулась, и это стало будто спасательный круг.
Он вошёл, тронул её волосы:
Всё будет отлично, светик.
Слова повисли в тяжелом воздухе палаты, пустые.
Людмила стояла у окна, глядя на мокрый киевский крыши.
Сможешь с деньгами помоги, сказала она не оборачиваясь.
У Игоря осталась единственная ценность гитара Gibson 1972-го, когда-то купленная за полцарства. Он выставил её на Авито за полцены, едва кто-то откликнулся тут же отдал. Деньги, плотно свернувшись в электронный файл, улетели Людмиле. Анонимно. Он не хотел, чтобы Вера думала о любви как о гривнах.
***
Операцию назначили на пятницу. В четверг он как во сне пришёл снова.
В комнате только Людмила, Сергей где-то исчез среди коридоров. Вера лежала с закрытыми глазами будто на льдине.
Мам, шепнула она, скажи тому врачу, что утром заходил пусть анекдоты не рассказывает больше, они глупые.
Хорошо, кивнула Людмила.
И Сергею скажи про свои бизнес-рассказы не заводить мне скучно.
Хорошо.
Игорь стоял за сдвинутой шторой, словно спрятанный пассажир. Вера замолчала, потом ещё тише:
А мой папа пусть зайдёт просто, посидит. Пусть почитает. Как раньше… «Хоббита».
В его груди будто разлилась талая вода.
***
Когда-то вечерами он читал ей вслух, изменяя голоса: гномы с украинским выговором, эльфы напевные, смешные.
Людмила кивнула ему: иди. Только недолго ей нужно отдыхать.
Он подошёл, сел в кресло. Вера открыла глаза:
Пап… Почитаешь?
Конечно, зайка.
Книги не было, он достал телефон, стал искать текст. Читал запинающимся голосом, буквы соскальзывали, будто леска скользила по льду. Не менял голоса только шёл следом за строками, чувствуя, как её пальцы слабеют и всё время держат его.
И он читал. Час, два. Мир тонул за окном а внутри между ними был маленький остров тёплого света.
Когда она уснула, крепче сжав его ладонь, Игорь впервые позволил себе то, чего не делал никогда. Наклонился, прошептал в пустоту:
Прости меня, доченька. Я тебя люблю безмерно. Терпи ради меня терпи ради своего воскресного папы.
Он не знал, услышала ли она. Хотел верить, что нет.
***
Операция длилась, как затянувшееся утро. Игорь сидел напротив Людмилы и Сергея они вместе, он один, но теперь одиночество было мягче. В нём была память, как он читал ей, и как она держала его за ладонь.
Когда врачи вышли, сказали: опухоль не злая всё в порядке, Людмила уткнулась лицом в плечо Сергея. Игорь подошёл к окну, уткнулся лбом в стекло, сжимая кулаки, чтобы не расплакаться от облегчения.
***
Вере стало лучше. Её перевели в обычную палату. Сергей суетился, бегал по врачам, решал вопросы, дарил апельсины.
Игорь приходил по вечерам: читал ей, иногда просто сидел без слов. Время стало растягиваться, как в снах, где не нужно будить дочку.
В один из вечеров Вера задержала его у двери.
Пап.
Я тут.
Я знаю, что это ты с деньгами. Мама молчала, но я слышала споры с Сергеем он хотел продать свою долю, а мама кричала, что уже все дала, что гитару ты продал ради нас.
Он молчал.
Зачем? Мы же не вместе
Вы моя семья, перебил он.
Вера долго смотрела на него, потом в ладони протянула старую картонную закладку. На ней по-детски было выведено: «Любимому папе от Верочки».
Нашла в старой книге. Держи, чтобы странички не терял
Он взял закладку, она была тёплой.
Ты не воскресный, папа. Навсегда. Понял? сказала она серьёзно.
Он сглотнул, только кивнул. Потом быстро ушёл. Потому что папы, даже воскресные не ревут прилюдно.
Они с ума сходят от счастья и боли взахлёб, за дверью, уткнувшись в ключик от прошлого.
***
В следующее воскресенье Игорь пришёл не в десять, а в девять. И ушёл поздно вечером, когда город стал похож на огромный аквариум.
Они с Верой молча смотрели сквозь окно на снежный Киев без расписаний.
Потому что он Верин папа.
Теперь не на один день. Навсегда.
