Совсем забыть не получилось
Каждый день Прохор возвращался с работы домой, сначала в московском метро, затем на автобусе, как по нить утреннего сна, ведущей безошибочно в его уголок. Дорога туда и обратно, как будто длилась вечность, хотя часы показывали чуть больше часа. Его старая «Лада» только грустно скучала под окном москвичи знают: в городе легче плыть по подземным рекам, чем вязнуть в потоке машин, словно рыба, попавшая в сеть.
Около двух лет назад как-то по-небережному изменилась его жизнь как будто кто-то ночью перекроил полотно судьбы. Жена ушла, забрав с собой их дочь Ксению, которой на тот момент было семнадцать. Все прошло тихо, будто в доме прокрался легкий ветерок: никаких криков, только тяжелая тишина. Прохор, привыкший к покою, никогда не любил споры он чувствовал, что жена стала иной, нервной, чужой. Разговоры у них были, как странные путешествия по темным коридорам сна, где слова не находили друг друга:
Где ты пропадаешь по вечерам? спрашивал он однажды, глядя на тень жены в прихожей.
Не твое дело. Я не из тех куриц, что сидят дома и ждут мужа, резко отвечала она. Я умная, мне тесно в четырех стенах. И, знаешь, я не колхозница…
А зачем же вышла за такого, как я?
Пришлось выбирать между двух зол, бросила она холодно.
После развода Прохор переехал в съемную квартиру на окраине место и правда напоминало лабиринт забытых снов. За это время он привык к одиночеству, но вторую половину искать не переставал.
Однажды в метро, где лица казались масками, а взгляды скользили мимо, он уткнулся в телефон. Лента новостей как нескончаемая река памяти, вдруг принесла ему неожиданное: объявление «Марья, народная целительница». На фотографии знакомый до боли образ: глаза, коса, улыбка. Это была Марьяна его первая любовь, недостижимая, как луч луны в темном лесу.
Вскоре он выскользнул из метро, не дождавшись автобуса, как будто ноги сами выбрали маршрут, полный скрытых дорожек. Дома механически сбросил куртку, уселся в прихожей, где мебель казалась частью какого-то театра теней, и уставился в экран, словно туда пробралась сама тихая тоска. Срочно записал телефон Марьяны, к которому будто прикоснулась чья-то невидимая рука.
На ужин аппетита не было еда стала странной, чужой. В голове завихрились картинки воспоминаний: их маленький поселок под Рязанью, где улицы иногда мерцали так, будто перемешались с другими мирами. Марьяна загадочная девочка с длинной косой, одетая всегда как будто не по моде, а по древнему слову. Жила она на краю леса в доме-тереме, резном, будто перенесенном из сказки. На переменах говорила не «Привет», а «Доброго здоровья», а в глазах отражались тихие луны.
Однажды ее не было в школе. Варька, самая бойкая, заметила:
Смотрите, у терема народ толпится!
Оказалось похороны. Умерла бабушка Марьяны, после чего девочка стояла тихо, вытирая слезы свердловским платочком, а Прохор молча наблюдал, словно это все происходило не наяву, а в подсознании, где тоска превращается в реку. После поминок жизнь пошла своим чередом, но в сердце осталась странная пустота.
Из года в год Марьяна росла, не меняя ни походки, ни манер всегда скромна, одета странно, не носила ни украшений, ни пышных бантов. Парни влюблялись, но никто не дразнил. Прошка решился сделать шаг предложил провожать ее домой после школы, а она ответила шепотом:
Просватана я, Проша, так у нас принято.
Прохор не понимал тогда проучился все лето на стройотряде, в Москву поступил, успел потерять связь с родной землей. О Марьяне знал только то, что она вышла замуж за того, кого ей выбрали, живет в глуши мир дома, корова, огород, сын.
Сидя в московской квартире, Прохор вдруг вспомнил Марьяна теперь лечит травами. Заснул он плохо, словно в луже, а с утра будильник звенел как-то особенно громко. Минуты тянулись, и образ Марьяны кружил за стеклом памяти, рассыпая листочки ромашки.
Через несколько дней он не выдержал написал ей:
Привет, Марьяна!
Доброго здоровья, ответ был, будто из прошлого века. Что тебя беспокоит?
Это Прохор, мы сидели за одной партой. Наткнулся на твое объявление…
Я помню тебя, Прохор, тихо ответила она. Ты всегда был умным, не дрался…
Можно позвонить тебе?
Конечно, звоните, как захочется.
Вечером поговорили. Она до сих пор жила в том же тереме, только дед давно ушел, муж погиб медведь в глухом лесу Теперь осталась одна. А Прохор лишь странник в большом городе, разговаривал ни о чем, пытался повспоминать былое.
Снова тишина, дом, работа. Но скука словно затопила его, через неделю он не выдержал позвонил:
Привет, Марьяна.
Доброго здоровья, ты соскучился или тревога взяла?
Соскучился Можно к тебе в гости?
Приезжай, когда сможешь.
От слов ее сердце его взлетело, как воробей над воротами терема. Неделю собирал гостинцы, пытался выбрать что-то для человека, который оказался почти миражом в этом сне. В день поездки забрался в машину, шесть часов как шесть ночных переходов по мостам сна.
Родной поселок встретил неожиданно: новые дома, кафе, супермаркет. Прохор остановился у магазина, удивился, как все изменилось:
У нас уже не поселок, а целый город, гордо сказал седой прохожий. Давно не были?
Не был давно, отвечал Прохор, словно не себе, а старой тени.
У нас хороший голова, любит этот город, еще раз подчеркнул прохожий.
У ворот терема ждала Марьяна в руках платок, а в глазах лунный свет. За этими воротами прошли детство, юность, теперь странная встреча, будто в зеркале старого сонника. Никто не знал, что Марьяна всегда любила его тихо и горько, с таинственным цветком в душе. В беседке говорили, как будто в прошлый раз, когда был жив еще старый дом.
Прохор, собравшись с мыслями, сказал:
Я тебя всю жизнь люблю, Марьяна. Неужели ни разу не откликнется твоя душа?
Марьяна вдруг бросилась к нему, крепко обняла:
Прошка и я тебя тоже всю жизнь.
Отпуск прошел у нее тихие вечера, пряные чайные запахи. На прощание Прохор пообещал:
Устрою дела, перейду на удаленку вернусь и останусь. Тут родился, тут и жить буду.
Так странный и длинный сон детства и первой любви, полный метафорических переходов, сложился во что-то новое теплое, будто подоконник, освещенный июльским московским солнцем. Даже проснувшись, он знал: совсем забыть не получилось.
