Петя. Рассказ
Больничное окно было настежь открыто. С раннего утра его распахнула сестра Валентина. В воздухе стояла свежесть, штора медленно колыхалась, на дворе зелёные липы играли солнечными бликами, и до липкого одуряющего зноя было ещё далеко.
Петру удалили аппендицит. Говорили, что операция прошла с трудом, только-только успели, но Петя страха не показал.
Уколов не боишься? с мягкой насмешкой спросила Валентина, поднимая шприц к свету и выпусквая сквозь иглу пузырьки воздуха.
Петя повернулся набок к стене, пока подниматься строго запрещалось.
Хороша угроза
Обнаружили его в подворотне. Там и «скрутило». Нет, бродягой он не был детдомовский. Просто возвращались от рынка, где пытались подзаработать мелочь нелегально, и вот прихватило.
Виновато Петя чувствовал себя только в том, что подставил Лёнку и малого Серёжу теперь в детдоме будет шум. Вчера, еще под действием наркоза, к нему примчалась Ирина Петровна, замдиректор: суетилась, казалась озабоченной. Пока Петя не был окончательно в сознании, помнил лишь её склонённое к нему обеспокоенное лицо, детали терялись.
Почему не судорога случилась на территории детдома? Осталось-то совсем ничего дойти Но вот так
Во всём винил абрикосы. На рынке выдали им ящик залежалых, вроде бы испорченных, но на вкус мёд. Вот и навредили переел, в общем.
Ох, герой! Как себя чувствуешь? к шву нагнулся пожилой доктор с густыми волосами на руке. Всё, малыш, страшное позади. Больше не бойся.
А я и не боялся.
Серьёзно, храбрец? Ну-ну! доктор вдруг посуровел. Еду никому не разрешаю приносить, понял? Нечего тебе пока. Терпи до вечера. Дам киселя.
Петя согласно кивнул не споря, из уважения. Сладости приносить ему было всё равно некому. В детдоме на него злились за побег, за подозрение на сотрудников. На рынок ходили через дыру в заборе по-тихому, да надо же было ему умудриться схватить приступ на обратном пути…
Смелый да. Жизнь научила. Мать, вероятно, родила не от большой любви, может, и аборт денег не хватило. Петру десять, но он рассуждал об этом без особых эмоций, как все из их среды.
На мать зла не держал скорее, даже спасибо что решила оставить жить.
До трёх лет дом малютки, потом детдом в Воронеже, затем в Липецкой области. Сколько помнил себя выживали.
Вспоминались детсадовские бои за еду; шло тогда спокойное послесталинское время, но повара и начальство тащили домой всё, что могли вытащить.
Да и дрались не только за еду за всё, за жизнь. Петя рос крепким, силой всё брал. Пару раз руки ломал. А как-то парикмахерша, сбивала его налысо, чуть не разревелась голова вся в шрамах.
Петя никогда не ревел.
А сейчас хотят убедить, что страшный шрам на животе, уколы это что-то особенное…
Смешно.
Взрослых считал холодными, расчетливыми. Он не маленькая прелестная девочка, которую жалко, а обычный пацан грубый, вредный, упрямый.
Смотри, у меня, Воронов! Только попробуй в изолятор уйдёшь, шипела часто Ирина Петровна.
Петя особо и не спорил, но и подчиняться не спешил. У него были свои законы и понятия.
Только про одну взрослую в жизни Петя вспоминал тепло и часто. Может, другие и вспоминали бы маму разговаривали мысленно, а он вот ту женщину, что внезапно промелькнула в его жизни и исчезла.
Лет шесть ему было, когда она пришла работать в том еще, первом приюте. Кем была точно не знал; помнил только мягкую улыбку, голубые глаза, нежные руки и запах парного молока. Она брала его на руки, шептала:
Ты сильный, Петя. Кушай хорошо, пожалей себя, слушай воспитателей. Жизнь будет непростая, а ты потерпи. Постарайся, ладно?
А потом напевала ему песню:
Котик-коток,
Катя серый хвосток,
Баю-бай, баю-бай
Ругался Петя на себя, что взрослый, а вспоминал всё-таки когда было плохо, шептал тихонько эту незатейливую песенку, закроет глаза, представит тепло её рук и легче становилось.
Женщина потом исчезла, как не бывало; осталась только песня да смутный образ. Никто ему больше колыбельных не пел. Имя её забыл, но в душе звал мамой. Пусть, наверное, была медсестрой мимоходом, но мечтать ведь не запретишь.
В палате окно закрыли, ставили чистую простынь напротив. Петя обрадовался в одиночестве лежать тошно.
Вскоре вкатили каталку, толпа белых халатов, кипела тревога. С Пети плохо видно было, но разглядел худой, остроносый мальчик, на крючковатой руке висела капельница. После осталась только медсестра да человек с сутулой фигурой в белом халате.
Не говорили много. Всё больше односложно:
Заснёт, произносила медсестра.
Спасибо.
Если что зовите…
Конечно.
Медсестра ушла, мужчина остался сидеть спиной, поддержал голову руками, не двигаясь. Мальчик спал.
Душно было, мужчина всё не снимал даже пиджак Петя подумал, что, может, и сам заснул.
У Пети отлежалась спина, он тихонько повернулся, кровать заскрипела. Мужчина оглянулся. В чертах усталость, глаза добрые, но полные усталой тревоги.
Привет, тихо сказал он, будто только что заметил присутствие Пети.
Привет, отозвался Петя.
Мужчина ожил, глянул на сына, прикатился стул, сел к Пете.
Оперировали тебя?
Ага, аппендицит.
Значит, поправишься быстро. Встаёшь?
Нет, пока нельзя.
Что-то нужно?
Нельзя, сказали до вечера не есть. А он у вас почему лежит? кивнул Петя на соседа.
Семён болен, особый случай. Можно я посижу здесь? Если помешаю выйду.
Да вы что… Сидите, замотал Петя головой.
Мужчина улыбнулся:
Его Семен звать. Одиннадцать ему. А ты?
Петя. Мне десять.
Спасибо, Петя, зачем Петя не понял.
Следующий день в палате все время находились свои. Семёну капельницы, отец тут же на койке ночевал, мать приходила высокая, прямая, курчавые волосы, с горбинкой на носу. Бледная, с красными от плача глазами, её ввели под руки, посадили возле сына. Тихо разговаривала, гладила по руке.
Может, перевести мальчика? казалось, отец переживает за жену, кивнул на Петю.
Да, переведём, доктор отмахнулся.
Лишь мельком подошёл к Пете:
Болит?
Немного.
Пытайся вставать, скоро переведём. Жди.
Петя устал ждать, медсестра всё не приходила; было стойкое ощущение, что о нем забыли.
Только к вечеру начал понимать Семён, видимо, умирает. Не просыпается, а взрослые шепчут, ходят как в воду опущенные.
Оставалась с Сёмой девушка кузина. Петя неловко себя чувствовал, когда медсестра катетер убирала, намекал, что стесняется. Медсестра сопела:
И кому ты нужен, некогда тут стыдиться. Быстро всё.
Петя так и лежал, голый, одежду никто не давал. Девушка смотрела в окно, потом на Сёму, поправляла одеяло, мочила губы. А он сожалел, что не спросил про одежду.
«Нужен ты кому» чистая правда.
Прошел час, решился сесть завернулся в одеяло, сел. Голова закружилась, опять лёг. Потом попробовал снова, спросил девушку, не видела ли она его вещи.
Обещала узнать:
Только за Сёмой приглядывай!
Он встал, дрожащими руками нащупал край кровати. Не думал, что трудно будет просто встать.
Принесли обычную больничную одежду. Натянул штаны, самому пришлось затянуть резинку это он умел. Подвернуть штанины не мог наклониться мешал жар и боль.
Девушка заметила:
Ого, штаны-то велики! Давай помогу
Села на корточки перед ним, слишком долго возилась Пете стало дурно.
Сейчас грохнусь
Тише, подхватила его, усадила на стул. Ты ещё слаб, совсем не ел сегодня, да? Как звать?
Петя.
А меня Люба. Надо бы, чтобы мама была тут. Позвонить?
Нет мамы.
Поняла… А папа или кто из взрослых?
Всё нормально, пойду я В туалет.
Добрался до зеркала, глянул синие круги, губы белые, чёрные глаза режут лицо. Одна воспитательница прозвище дала Воронов, дескать, за глаза чёрные как вороний клюв. И в детдоме кличка Ворон Петя этим гордился.
Умылся ледяной водой, стало легче. Люба похлопотала, ему принесли киселя.
Столовая тебе теперь самому ходить, санитарка с улыбкой отпустила если чего захочешь, найдёшь по запаху.
Да он едва стоит! Я сама схожу за киселём, вмешалась Люба. Ему сейчас ничего нельзя.
Пете не сиделось. Начал ходить по палате. Глянул на Сёму: красивый мальчик, как девчонка. Курчавый прямо мать.
Умрёт? спросил прямо, как умеют только детдомовские.
Люба вздрогнула.
Не знаем Но очень болен. Четыре операции, на кишечнике все чаще Родители измотались. Все мы здесь ради чуда.
Не знаю присел Петя на койку.
Думал о Семёне. Другая жизнь Мама, папа, тётки, деды. Всё есть, живи радуйся. А вот умирает.
Его так и не перевели. Вечером отец Сёмы снова пришёл тревога, суета. Петя понял, о нём говорят: целый день никто не приходил.
Ты из детдома? спросил Дмитрий Егорович, отец Сёмы.
Ага.
Может, лучше в другую палату? Сёма тяжёлый…
Нет, можно я тут останусь?
Прошли ещё четыре дня всё одно и то же. Петя заболел, его перевели в «стариковскую» палату, где сплошь лежали бабушки, дедушки. Было скучно, Петя приходил к Семёну, сидел молча. Никто не гнал.
Выписку задержали из-за температуры.
За эти дни Дмитрий Егорович узнал о Пете всё, подслушивал, расспрашивал. Принёс ему рубашку и брюки Петя сразу понял:
Его?
Да, Сёмина.
А если не умрёт?
Дмитрий удивленно глянул молчат в семье об этом, слова не говорят: как такое сказать о своем единственном
Соня жена кричала однажды:
Мы сделали всё верно! Почему тогда он умирает? За что должно быть легче?!
Когда ребёнок уходит, уходит и часть жены. Софья срывалась жить без сына не хотела, уколы не помогали.
А если всё-таки выживет? в раздумье спросил Петя.
Дмитрий честно ответил, наверное, и себе:
Уже нет надежды. Он умирает, Петя, произнёс с трудом.
Больно умирать? Петя сжал рубашки Сёмы, нахмурился, жалко смотрел на больного.
Дмитрий это заметил: Петя сочувствует, проникся. Несколько дней они были рядом, слышал разговоры взрослых. Страшно ведь мальчишке, тем более сироте.
Легче, чем спать. И мы делаем всё, чтобы не было боли.
Но ведь двигается.
Да. Мы надеемся, слышит. Но кто знает
Рядом всегда кто-то был из семьи. Но как-то вечером Дмитрий вышел, а Петя остался с Сёмой. Мужчина задержался, возвращается у двери замер.
Петя держал худую Семину ладонь, говорил:
и не знаю, где мать моя. Может, уже нету. Ну, бросила и бог с ней, я не сержусь Если бы приехала, простил бы Не веришь? А зря А ты не умирай. Видишь, как мама твоя плачет, и отец сильный, хороший человек. Мне бы такого Я рубашку тебе верну. Аккуратно Только не умирай, старайся, изо всех сил, брат.
Дмитрий закашлял, чтобы спрятать волнение. Петя вскочил:
Он слышит, слышит! Мне руку сжал! Не верите?
Верю тебе, Петя, тихо сказал Дмитрий.
Ждали конца. Семён их светлый мальчик, надежда умирал. Болезнь пришла ещё маленьким: сначала мышцы, потом сердце, лёгкие. Лечились в Москве, Питере. Только потому протянул до одиннадцати. Семён смирился, не ныл.
Софья надорвалась, когда стало ясно: конец неизбежен. Тогда её усадили на успокоительное.
Говори с ним, Петя. Он слышит, ему это радость
Для Дмитрия эти Петины разговоры были спасением. Сидел за дверью, слушал:
Вот когда мне Саранча руку сломал, темнота в глазах. Я встал, протянул руку и сказал чё смотришь? На, доламывай. А сам думаю, ни за что не зареву. Пусть смотрит.
А тот к врачу сам побежал, плакал
Видишь, у меня зажило. И у тебя заживёт. Перелом не страшнее твоей болячки. Давай, живи
Семён умер ночью. Петя не сразу понял. Утром после обхода пошёл на завтрак, заглянул новых вещей уже ставил какой-то парень.
А где? кивнул Петя на застеленную койку.
Уже нет ответил новый.
Петя как ошпаренный метнулся к посту, медсестры не было, в ординаторской только чужие.
Семён где? Его куда?..
Семён вскинулся молодой врач. Умер, Петя, очень болен был.
Петя попятился. Он был зол на весь этот мир, на больницу, врачей.
Зло выразилось просто: в коридоре пнул ведро, вода разлилась, санитарка закричала, сбежались врачи. Петя шумно захлопнул ногой дверь, бросился на кровать, закрыл уши руками.
Вся больница, полна персонала не спасли друга! Ничего не сделали, чтобы Сёма выжил!
Почему Семён стал для него близким петя не знал. Ведь тот и не был в сознании.
Однажды ночью Петя видел сон: будто Сёма сел на кровати, улыбается, Петя бросается к нему не тронь, просит, просто побудь рядом. Чуть картавым голосом начал рассказывать про семью, про море, про школу. Петя не всё запомнил, но голос помнил. А в конце Сёма вылез на подоконник как испугался во сне Петя! Пробудился в холоде.
Под ветками чёрных лип светила луна. Сёма метался, а усталый отец дремал.
Тогда Петя присел к Семёну, взял за худые ладошки и тихо начал ту самую колыбельную:
Котик-коток, Катя серый хвосток Баю-бай, баю-бай
С той ночи он в мыслях говорил с Сёмой. Семён рассказывал о море, школе, дедушке-генерале, о маме, что по утрам будит. В фантазиях Пети всё было иначе, но так хотелось верить. Даже представлял, что в квартире кровати стоят в ряд, шкафчики у каждого, по четвергам рыбный день, а чай мама разливает ковшом
***
Странное дело, но когда Семён умер Дмитрий почувствовал облегчение. Не потому, что не любил сына нет, совсем напротив. Просто мучения сына закончились.
Теперь нужно жить, объяснить жене, принять
И всё чаще думал о Пете.
Сейчас говорить об усыновлении не время: Софья не поймёт. Портрет Сёмы в цветах стоит посреди комнаты, жена уходит молиться, ездит на кладбище. После внематочной беременности детей больше не будет.
А у Пети никогда не было родителей
Понятно, Петя не Сёма грубоватый, чёрноглазый, неотёсанный Но душа светлая.
Соня, я был в больнице. Петю выписали.
Зачем тебя туда понесло? с интересом подняла глаза жена.
Документы забрал Сёмыны. А Петя скандал закатил, когда узнал, что Семёна нет.
Дикарь
Именно.
Не дави на меня, Дима.
Не буду.
Но всё же поехал в Петин детдом на выходных. Долго объяснял, что встреча пустяк, но его не пустили. Подозрительные, недружелюбные.
Дмитрий обратился к однокласснице Тане Савельевой она работала в опеке, знала законы, схему. Поехал к ней, поговорили. Таня посочувствовала, пообещала узнать о Пете.
Дмитрий на свой страх и риск изъявил желание начал собирать документы, список дали быстро. В опеке встретили на удивление по-доброму: пообещали встречь.
Жене не говорил; сестре Любе обмолвился. Люба была за Петю, пообещала поговорить с Соней.
Софья плакала, как заводили речь о мальчишке:
Никто мне сына не заменит! Не понимаешь?!
Но мы даже не надеемся Просто он сирота, и теперь мы такие. А ты бы слышала, как он говорил с Сёмой Давай познакомимся, прошу.
Не дави!
Всё-таки первая уступка.
Когда Петю позвали на встречу, в кабинете у директора он сидел, пальцы впились в ладони, глаза не поднимал даже на Дмитрия. Руки пожать не решился.
Таня не мешала, только наблюдала. Дмитрий говорил о пустяках, чтобы тишину развести.
Петя был напряжён, с больницы будто другой стеснялся, волновался до дрожи.
Кажется, не очень-то ему хочется к нам расстроился Дмитрий по дороге домой.
Ошибаешься, усмехнулась Таня. Мечтает, чтобы взяли. Только боится очень не соответствовать.
Мы такие страшные?
Вы настоящие родители. Только он не знает, как с вами себя вести
Пригласили Петю в гости Софья ещё сомневалась. За чаем Петя боялся стукнуть по блюдцу, ел с опаской, в глаза ни разу.
Софья предложила:
Петь, хочешь, покажу комнату Семёна?
Петя ожил, кивнул. Зашёл на стене большой портрет: улыбается, не тот из больницы, живой и весёлый. Петя подошёл, тронул раму.
Семка, привет! озорно улыбнулся. Тут он потолще
Да, болел исхудал сильно.
А покажите, как он жил?
Софья растерялась, открыла альбом.
Я сама не могу пока, ты смотри.
Петя сидел, рассматривал:
Смешной Классный А! Вот море! Говорил мне, что ездили.
Софья грустно улыбнулась:
Говорил Он же не мог уже
Петя чуть смутился, но упрямо:
Мне говорил
Софье стало легче рядом с этим простым, наивным мальчиком боль отпускала. Вдруг решилась:
А если бы мы тебя взяли? Ты бы согласился?
Петя застыл, листал фотографии.
Не знаю. Сёма хороший был Я не очень Я жить в семье не умею
Софья порывисто обняла его:
И не надо уметь. Не вместо Сёмы просто своим.
Петя испугался чужие руки, чужое тепло: его давно так не держали. Но не отвёл руки, только листал альбом, а слёзы комом застряли в горле вдруг потекли.
Петя, ты плачешь? Ну, не плачь Ты мужчина! Держись!
Слова словно эхо из детства. Она вытерла ему лицевая щека.
Окно было открыто. По комнате гулял чистый июньский ветер, листвой шуршали липы, а с портрета смотрел живой Семён.
И Петя тихо спросил:
Вы не знаете песню такую «Котик-коток, Катя серый хвосток»
Помню Хочешь, выучу?
Петя кивнул. Ему большего уже было не надоСофья улыбнулась как-то тепло, совсем по-новому. Она посмотрела на мужа, а он на Петю, и оба вдруг почувствовали: невозможное стало возможным.
Вечер медленно затихал, в окне щебетали птицы. Петя слушал, как Софья нараспев пробует слова чуть фальшиво, сбиваясь, но с такой старательностью, что у него на душе разгоралось внутри что-то до боли тёплое, почти забытое.
Котик-коток, Катя серый хвосток звучало тихо, по-детски.
Дальше прошептал Петя.
Она споткнулась, и вдруг Дмитрий подхватил: голос у него был спокойный, низкий совсем не как у мам, но от этого даже крепче. Тихо, сбивчиво они начали вдвоём петь Петину колыбельную, путаясь, смеясь сквозь слёзы. А Петя слушал, прижимая кулаки к груди: боялся, что если разожмёт пальцы всё исчезнет, станет снова холодно, одиноко.
Но смех Софьи, новая чашка чая, мягкий плед на плечи всё вдруг стало правильным, его. За окном шумела летняя ночь, ветер приносил запах липы, а в доме теперь жили голоса для Пети, для всех, кто в нём остался.
Когда Петя уснул впервые не тревожась, не сжимая кулаки, Софья погладила его по голове, глаза у неё были уже не полные горя, а благодарные. А Дмитрий убрал со стола чашки и долго смотрел на мальчика своего сына.
Далеко за городом на белом кладбище ветер тихо колыхал траву возле новой плиты. Но в этом доме среди песен, улыбок и выпускного июньского ветра в первый раз за многие годы звучало счастье.
