7 февраля. Санкт-Петербург
Сегодня мамa прислала в ВК фотографию тетрадного листа, написанного синим карандашом. Внизу аккуратная подпись: «Дед твой, Николай Петрович». Рядом её краткое: «Он теперь вот так пишет. Не хочешь не отвечай».
Я долго вглядывался в фотографию, увеличивал, разбирая дедом написанные буквы.
«Санька, привет.
Пишу тебе с кухни. У меня тут новый приятель глюкометр. С утра ругается, если хлеба лишнего съем. Доктор велел больше по улице шляться, а куда я пойду: мои все на кладбище, ты далеко, в своём Санкт-Петербурге. Вот и гуляю по воспоминаниям.
Вспомнил, как в 79-м с пацанами разгружали вагоны на станции. Платили сущие копейки, но зато можно было стащить ящик-другой яблок. Ящики тогда были деревянные, тяжёлые, с металлическими скобами. Яблоки кислые, зелёные, но для нас было счастье. Ели их тут же, на насыпи, сидя на мешках цемента. Руки черные, ногти все в цементной пыли, зубы скрипят от песка, а всё равно вкуснятина страшная.
Я к чему все это? Да, ни к чему, просто вдруг вспомнилось. Не подумай, учить тебя не собираюсь. У тебя своя дорога, у меня анализы.
Если захочешь напиши, как там у вас погода, да что со сессией.
Николай Петрович».
Я невольно улыбнулся: «глюкометр», «анализы» Вижу пометку: «Отправлено час назад». Попробовал позвонить маме, трубку не взяла. Значит, и вправду теперь только так.
Открыл нашу с дедом переписку. Последнее сообщение ещё год назад: голосовое с поздравлением и одно «как там учёба». Я тогда отмахнулся смайликом и пропал.
Сейчас долго смотрел на фотографию, потом написал ответ:
«Дед, привет. Погода плюс три, дождь, лужи. Сессия на носу. Яблоки теперь по сто двадцать рублей за кило. С яблоками вообще туго
Внук Саша».
Сперва написал «Саша», потом стёр, сделал, как у деда принято, «Внук Саша».
Дня через три мама опять кинула фото.
«Санька, привет.
Твоё письмо читал три раза. Решил ответить обстоятельно. Погода у нас примерно та же, только без ваших модных питерских луж. С утра снег, к обеду лужи, к вечеру корка льда. Уже пару раз чуть не навернулся, но, видно, ещё не время.
Про яблоки раз начал, расскажу и я. Первая моя настоящая работа завод. Мне только двадцать исполнилось. Гремит, шумит, пыльно. Серые спецовочные штаны отстирать невозможно, пальцы всё время в заусенцах, ногти в машинном масле. Зато гордость была: входишь с пропуском, взрослый.
Но самое лучшее обед. Борщ в тяжелых фаянсовых тарелках. Если успел пораньше, кусок хлеба ещё дадут. Садились гурьбой, молчали, не потому что речи не было сил не было. Ложка казалась тяжелее гаечного ключа.
Ты сейчас, небось, за ноутбуком и думаешь, что это уже каменный век. А я вот думаю: счастлив был или просто некогда было об этом задуматься.
Ты чем занимаешься, кроме учёбы? Работаешь? Или теперь у вас все стартаперы?
Дед Николай Петрович».
Я прочитал, стоя в очереди за шавермой. Кассирша кричит, кто-то спорит, грохот, реклама в динамике. Сам поймал себя на том, что перечитываю про борщ.
Тут же набрал ответ, прислонившись к стойке.
«Дед, привет. Подрабатываю курьером разношу еду, иногда документы. Пропусков нет, только приложение, которое виснет к черту. Ем тоже иногда на работе: покупаю что подешевле, ем на лестнице или в машине у знакомого, в тишине.
Счастлив ли? Не знаю, времени думать нет.
Борщ в заводской столовой это звучит неплохо.
Внук Саша»
Про стартапы писать не стал слишком долго объяснять.
Следующий дедов ответ был неожиданно короткий.
«Санька, привет.
Курьер серьёзно. Сразу по-другому себя тебя представляю: не мальчика за компом, а мужика в кроссовках, весь в делах.
Раз уж заговорил о работе расскажу, как подрабатывал на стройке между сменами завода. Деньги были нужны. Кирпичи на пятый таскали по деревянным лестницам, пыль везде. Домой приходил от ботинок песок высыпается. Бабушка твоя ругалась, что весь линолеум испортил.
А больше всего запомнилась вот эта деталь. На стройке работал один Семёныч: всегда первый, сидит на ведре, чистит картошку, складывает в старую кастрюлю. В обед ставил на плитку запах по всему этажу. Ели руками, соль из бумажного кулька. Вкуснее не бывало.
Сейчас смотрю на магазинную картошку, не та уже. Может, возраст, а может, что-то с памятью.
А ты что ешь, когда устаёшь? Не доставку, а по-настоящему.
Дед Николай Петрович».
Я не знал сразу, что ответить про «по-настоящему». Вспомнил, как после ночной зимой купил в «Пятёрочке» пельмени, сварил их в общей кастрюле на общаге она чуть не развалилась. Съел стоя, у окна, потому что стола всё равно нет.
Через пару дней всё же написал:
«Дед, привет.
Когда устаю, чаще всего делаю яичницу. Два-три яйца, иногда с колбасой. Сковородка страшная, зато жарит. В общаге у нас не Семёныч, а сосед, который всё всегда пригорает и матерится.
Ты много про еду пишешь Ты тогда голодал, или сейчас?
Внук Саша»
Только отправил и пожалел, что спросил так в лоб.
Ответ прилетел быстро.
«Санька.
Про голод хороший вопрос. Я тогда был молодой, и всегда хотелось жрать. Не только картошку: ботинки новые, жилплощадь свою, чтоб отец по ночам не кашлял, чтоб уважали просто так, чтобы на мелочь в кармане не считать. И чтобы девушки тоже смотрели
Сейчас с едой порядок, даже ругают иногда, что лишнее. Про еду, наверное, потому часто вспоминаю проще всего объяснить, что болит и что радовало. Вкус борща описать проще, чем чувство стыда.
Раз ты спросил, расскажу тебе одну историю выводов не будет.
Тридцать с небольшим мне было. Уже встречался с твоей будущей бабушкой, но всё шатко. У нас на заводе искали бригаду на север работать, заработать денег. За пару лет обещали так заплатить, что на «Жигули» хватит. Я загорелся, всё представлял вернусь на белой машине, возить буду её, как королёва.
Но бабушка твоя сказала, что не поедет. Мать больная, работать тут хочет, подруги все здесь. Да и не вынесет она холода, темноты. А я ей сказал если любишь, должна поддержать. Сказал грубо, но сам не цитирую сейчас.
В итоге поехал один. Через полгода переписка закончилась. Вернулся через два года с машиной и деньгами а она вышла замуж. Я потом всем рассказывал, что она меня предала.
А если честно, я выбрал металл и рубли, а не человека. И долго ещё делал вид, что это был единственный правильный выбор.
Вот такой был у меня тогда «аппетит».
Ты спрашиваешь, что чувствовал тогда казалось, что я важный и правый. А потом много лет делал вид, что ничего не чувствую.
Если отвечать не хочешь не отвечай, Санька. Я понимаю.
Дед Николай Петрович».
Я перечитал несколько раз, зацепился за слово «стыд». Было чувство, будто дед предлагает оправдание но нет, он только констатирует.
Открыл чат. Написал: «Ты жалеешь?», стёр. Потом: «А если бы ты остался?», тоже стёр. В итоге отправил то, что серьёзно давно копилось.
«Дед, привет.
Спасибо, что так написал. У нас в семье про бабушку всегда говорят, будто она бабушка была всегда, альтернатив не существовало.
Я тебя не осуждаю. Сам недавно выбрал работу, а не человека. У меня была девушка мы почти три года вместе. Я устроился курьером, начал брать смены по вечерам и по утрам, мы почти не виделись. Она говорила, что меня не хватает, а я всё переводил в шутку. Говорил, что сейчас потерпим и будет легче.
В какой-то момент она сказала, что больше не хочет ждать и быть второй на очереди. Я сказал, что это не мои проблемы. Тоже грубо, цитировать не буду.
Теперь прихожу в одиннадцать домой, пожарю яичницу, иногда думаю: выбрал такую же работу и деньги, как ты тогда.
Видимо, семейное.
Саша».
Дед в этот раз написал уже не на клетчатом, а на линованном листе мама сказала голосовым: «Тетрадь закончилась».
«Санька.
Про «семейное» ты верно заметил. У нас любят списывать всё на родню если кричит, значит, прапрадед тоже кричал. На самом деле каждую ошибку выбираешь сам, просто страшно признать, поэтому наследственность придумывают.
Я вернулся с Севера с машиной, с деньгами, с комнатой но вечерами садился на кровать и не знал, куда себя деть. Друзья разъехались, мастер в цехе другой, дома только пыль и старый радиоприемник.
Однажды даже поехал к дому той самой бывшей, стоял через дорогу. В окне свет, во втором темно. Вдруг вижу она с коляской выходит, мужик за локоть держит, улыбаются. Я спрятался за дерево, как подросток смотрел, пока не ушли.
В тот вечер я впервые понял: никто меня не предавал. Я выбрал свой путь, она свой. Только себе признаться смог лет через десять.
Писал ты, что выбрал работу, а не девушку. Может, ты сам выбрал себя вытянуть себя из долгов, чтобы не ночевать на сыром полу. Это не стыдно, не хорошо и не плохо просто факт.
Знаешь, что грустнее всего? Мы редко умеем сказать вслух: «мне сейчас важнее другое». Начинаем придумывать отговорки, вешать ярлыки и оба обижаются.
Пишу не для того, чтобы ты бегом возвращал свою. Не знаю, надо ли. Просто когда-нибудь окажешься под чужим окном, лучше честно себе скажи вслух, что выбрал.
Твой дед Николай Петрович».
Я сидел на подоконнике в общаге, телефон горячий в руках. За окном мартовская влага, кто-то курит на крыльце, в другой комнате музыка.
Долго думал над ответом. Вспомнил, как сам ночью стоял под окнами бывшей, когда она уже игнорировала звонки. Смотрел, как движутся шторы, как в комнате зажигается свет надеялся, что подойдёт и увидит меня. Не подошла.
Я написал:
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном. Тоже прятался, когда увидел, как она с другим выходит. У того рюкзак, у неё пакет с едой. Смеялись Тогда подумал, что меня выкинули из жизни. Сейчас перечитываю тебя и думаю, может, сам вышел.
Ты понял это через десять лет, я надеюсь быстрее разобраться. Возвращать не буду. Просто перестану делать вид, что всё равно.
Внук Саша».
Следующее письмо было уже про другое.
«Санька.
Ты как-то спрашивал про деньги не стал отвечать сразу, не знал как. Сейчас напишу.
У нас в семье деньги всегда были как погода: обсуждают только, если всё плохо или внезапно хорошо. Твой отец маленький был, спросил у меня сколько, мол, платят на заводе? У меня тогда как раз получилось побольше гордо назвал сумму. Он: «Ого, ты богатый?» Я засмеялся: «Ерунда, разлетится всё».
Прошло пару лет, сократили. Зарплата вдвое меньше. Отец твой опять спросил: «Сколько теперь?» Я назвал и он: «Почему так мало? Ты что, хуже работать стал?» Я вспылил, крикнул, что ничего не понимает. Он потом вообще перестал спрашивать.
Я много лет вспоминал этот разговор и понял сам его отучил со мной о деньгах говорить.
С тобой не хочу это повторять. Говорю прямо пенсия невелика, но на хлеб и таблетки хватает. На машину уже не соберу, и не надо. Откладываю только на новые зубы старые подводят.
Ты как? Справляешься? Это чтоб не денег перевести просто знать, не голодаешь ли и не на полу ли спишь. Если не хочешь отвечать просто напиши «нормально».
Дед Николай Петрович».
У меня вдруг сжалось внутри. Вспомнил, как в детстве спрашивал у отца про зарплату либо шутки, либо раздражённое: «Потом, подрастёшь». Вот и вырос с ощущением, что деньги тема запретная.
Сидел долго, потом набрал:
«Дед, привет.
Не голодаю, на полу не сплю. Есть кровать с нормальным, пусть дешёвым матрасом. За общагу плачу сам, иногда задерживаю, но не выгоняют. На еду хватает, если не трынькать по мелочам. Когда совсем плохо беру лишнюю смену, потом как зомби хожу, но сам выбрал.
Неловко мне, что ты спрашиваешь, а я тебе в ответ не могу спросить, типа дед, а у тебя хватает? Но ты уже сам написал, спасибо.
Иногда я думаю было бы проще, если бы взрослые говорили «у меня всё норм», но теперь понимаю молчание только тянет вниз.
Спасибо за честность.
Саша».
Потом, подумав, добавил ещё:
«Если когда-нибудь тебе вдруг не хватит пенсии скажи. Я не обещаю быть твоим спонсором, но хотя бы знать буду».
Отправил пока не передумал.
Дедов ответ был самый неровный: буквы пляшут, строчки сбиваются.
«Санька.
Перечитал твою фразу про помощь. Хотел сначала сострить, что мне ничего не надо, что только таблетки. Потом хотел пошутить, что если совсем приспичит купишь мне новый мотоцикл.
А потом подумал, что всю жизнь делал вид, будто всё могу сам. А теперь боюсь попросить даже мелочь.
Скажу проще: если когда-нибудь прижмёт я не буду притворяться, что всё в порядке. Пока же у меня есть чай, хлеб, лекарства и твои письма. Это я не для пафоса, а по списку.
Я раньше думал, мы с тобой разные. Ты с гаджетами, я со своим радиоприёмником. А читаю и вижу мы оба не любим просить, оба делаем вид, что нам всё равно.
Раз уж решили быть честными, расскажу одну вещь, про которую не спрашивают у нас в семье.
Когда родился твой отец, я был не готов. Только устроился на новую работу, выдали комнату, думал жизнь наконец-то. А тут крик, бессонные ночи, молоко. Однажды с ночной пришёл измотанный, а сын орёт. Я так швырнул бутылочку, что она разбилась, молоко по полу, бабушка твоя в слёзы.
Я тогда не ушел. Но много лет делал вид, будто это просто нервы. Хотя был шаг от того, чтобы всё бросить. Если бы ушёл ты бы сейчас это письмо не читал.
Не знаю, зачем тебе об этом знать. Может, чтобы понял: я не герой, просто человек, которому иногда было тяжко.
Если теперь не захочешь писать я понимаю.
Николай Петрович».
Я читал и чувствовал, как меня кидает от ледяного ужаса до странного жара внутри. Дед открывался совсем иной стороной уставший мужик, бутылочка, молоко по полу.
Я вспомнил, как летом, работая в детском лагере, сорвался на мальчонку, который весь день ныл повысил голос, мальчик расплакался. Всю ночь потом себя грыз: может, не выйдет из меня никогда нормальный отец.
Долго сидел с пустым экраном, пальцы сами набрали: «Ты не монстр». Стер. Потом: «Я всё равно тебя люблю». Тоже убрал.
В итоге просто написал:
«Дед, привет.
Я не перестану тебе писать. Я не знаю, что должны говорить на такое у нас в семье, обычно либо молчат, либо пошутят.
Я этим летом работал в лагере. Там был мальчик, который всё время просился к маме. Я раз накричал жёстко, потом всю ночь винил себя. Думал: из меня точно не получится отца.
То, что ты написал, не делает тебя для меня хуже. Кажется, теперь ты у меня живой, а не просто добрый дед из детства.
Я не уверен, что смогу своему ребёнку рассказать подобное. Но попробую хотя бы не делать вид, что всегда всё знаю.
Спасибо, что остался тогда.
Саша».
Отправил и впервые понял: жду ответа не из вежливости, а потому что это что-то действительно для меня важное.
Ответ прислали маминой рукой с его слов он теперь голосовые освоил, но просил не пугать меня.
«Санька.
Читал твоё письмо, думал: ты уже смелей меня в твоём возрасте. Хоть признаёшь, что страшно. Я в твои годы делал вид, будто мне всё по колено, а потом мебель ломал.
Не знаю, каким ты станешь отцом узнается только когда это происходит. Но то, что вообще задаёшься таким вопросом, значит многое.
Сказал ты, что я у тебя стал «живым». Это, наверное, лучшее, что говорят. Обычно про меня говорят «упрямый», «строгий». Живым не называл никто.
Раз уж на то пошло если я надоем тебе с историями, скажи. Могу писать только по праздникам. Главное, чтобы не задушить.
И ещё: если когда-нибудь просто захочешь заехать без повода буду рад. Табуретка запасная есть, кружка чистая тоже я проверил.
Твой дед Николай Петрович».
Я на этих словах улыбнулся. Представил кухню, табуретку, пакет картошки у батареи, глюкометр у хлебницы.
Открыл камеру, сфотографировал свою общажную кухню: раковина с посудой, сковорода с облупленными боками, пачка яиц, чайник, две чашки одна сколотая. На подоконнике банка с вилками.
Отправил фото деду, подписал:
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток тоже две, кружек достаточно. Если когда-нибудь захочешь приехать я буду дома. Ну, почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда просто не знаю, что ответить но читаю всё.
Если хочется напиши что-нибудь не о работе и не о еде. О чём угодно, о чём, может, никому не рассказывал, потому что не с кем.
С.»
Положил телефон и вдруг понял: только что спросил то, что ни разу не спрашивал ни одного взрослого.
Телефон лег рядом. На плите шипела яичница. За стеной кто-то смеялся. Я перевернул яйца, выключил газ, сел на табуретку, представляя, как когда-нибудь напротив будет сидеть дед, пить чай и рассказывать не по бумажке, а вслух.
Я не знаю, приедет ли он когда-нибудь. Но от того, что у меня есть человек, которому можно отправить фото своей кухни и написать «а ты как» внутри стало тихо, спокойно и чуть-чуть больно.
Я пересмотрел чат: клетка, линейка, короткое «С.». Положил телефон экраном вниз вдруг новое сообщение всплывёт.
Яичница остыла, но я ел, не спеша, словно уже не один.
И хоть никто вслух не писал «люблю», между строк это читалось. Мне теперь этого хватало.
Сегодня понял не обязательно уметь учить кого-то, чтобы быть рядом. Иногда лучше просто рассказать, как было, и дать другому место для своих слов.
