Чужое платье
Жила у нас на улице, как раз через три дома от аптеки, Надежда. Фамилия Иванова, самая обычная, а сама она была женщина тихая, скромная, тень от берёзы в летний полдень. Работала Надя библиотекарем в районной сельской библиотеке. Зарплату ей тогда месяцами не платили, а если и выдавали, то то сахаром, то мешком картошки, или бутылкой самогона, вместо рублей всё натуральным обменом.
Мужа у Нади не было. Когда Людочка еще в пеленках кряхтела, он укатил на север за длинным рублём и пропал, как в воду канул. Говорили, что может, там новую семью завёл, а может, заблудился в тайге никто толком не знал.
Тянула Надя дочку одна, на своих плечах. Работала, рук не чувствовала, ночами за швейной машинкой сидела. Шила сама всё от юбок до бантов для косичек лишь бы у Люды был вид не хуже других девчат и чтобы дыр на колготках не было.
А Людочка росла Эх, красавица! Глазищи васильковые, коса как свежая пшеница, стройна, как молодая рябина. Да характер упрямый ого! Стыдилась их бедности. Ей хотелось нарядно ходить, на танцы бегать, а тут сапоги третий год на клею держатся.
Весна пришла, выпускной класс, время мечтаний. Сердце у девчонок замирает, надежды строятся.
Пришла как-то Надя ко мне давление померить было это в начале мая, черёмуха только запах пошёл. Сидит, худенькая, плечи острые, кофта затёртая.
Валентина Сергеевна, шепчет и пальцами нервно играет. Беда! Людочка на выпускной не хочет идти. До слёз довела.
А чего же? спрашиваю, тоном спокойным, манжету затягиваю.
Говорит, не пойду в позоре. У Лены Сидоровой платье из города привезли французское, шик! А у меня Надя тяжело вздыхает, я аж сама за сердце хватаюсь. У меня на ситец-то денег нет, все продукты за зиму ушли.
И что думать будешь? спрашиваю.
Придумала. Помнишь, у мамы в сундуке шторы лежали атлас, отличный, цвет красивый. Я кружево отпорю, бисером украшу Будет у Леночки не платье, а загляденье!
Я головой покачала. Люда ведь непростая ей надо бренд и ценник импортный, а не шуршащие шторы. Но промолчала надежда материнская горы ворочает.
Весь май видела я свет у Ивановых до полуночи: машинка пыхтит, Надя колдует в стуже лампового света. Спит мало, глаза красные, руки все в уколах, но счастлива.
Беда случилась недели за три до праздника. Зашла я положить мазь для спины жаловалась, поясница болит.
Захожу а на столе платье, не вещь, а мечта. Переливается, серо-розовое, как небо на закате перед дождём. Каждая бусинка пришита с любовью и терпением.
Ну как? Надя спрашивает, улыбается робко, пальцы дрожат, все в пластырях.
Королева ты! Золотые руки! А Люда видела?
Нет, в школе Сюрприз готовлю.
Тут хлоп дверью! Врывается Люда: разозлилась, портфель кинула.
Опять Лена хвасталась! Туфли ей лакированные купили! А у меня кеды вылизанные, пятки наружу.
Надя, волнуясь, берет платье, поднимает:
Доченька, посмотри Готово!
Люда замирает, глазами бегло я уж думаю, обрадуется. А она, наоборот, пылает:
Это что? Это же бабушкины шторы! Их нафталином провоняло, ты шутишь?!
Люда, настоящий атлас, смотри, как сидит
Шторы! Ты хочешь, чтобы я на сцену в занавеске вышла? Чтобы вся школа хохотала?! «Нищебродка Иванова из штор нарядилась!» Я не надену! Лучше утоплюсь или уйду голой!
Вырвала платье из рук, швырнула его на пол, ногой топнула по бисеру, по материнской любви…
Ненавижу! Ненавижу нищету, тебя! У всех мамы как мамы, а ты тряпка, а не мать!
Тишина застыла густая
Надя побелела лицо сливается с побелкой печи. Не кричит, не плачет. Просто медленно, по-стариковски, платье поднимает, стряхивает сор и прижимает к сердцу.
Валентина Сергеевна, шепчет мне, не глядя на дочь. Иди, пожалуйста. Нам поговорить надо.
Я ушла, сердце на части. Хотелось бы ремня да поздно уже.
А к утру Надя исчезла.
Люда на следующий день кинулась ко мне в медпункт лица нет, страх звериный.
Тётя Валя мамы нет!
Как так? На работе?
Нет, в библиотеке закрыто. Дома не ночевала. И иконы нет
Какой иконы? ручку выронила.
Николая Чудотворца, той старинной, с серебряным окладом. Бабушка говорила, хранит нас. Мама всегда: «Это последний хлеб на чёрный день».
У меня всё внутри застыло. Поняла: Надежда в город поехала. В те годы старинные иконы скупали за бешеные деньги десятки тысяч рублей. Могли и обмануть её, и обидеть.
Ищи ветра в поле, шепнула я, а Люда плачет.
Три дня наш дом был как могила. Люда перебралась ко мне боялась пустого дома. Не ела, не спала, только ждала, слушала дорогу, каждый мотор.
Это я сама виновата, шептала ночью, калачиком свернувшись. Я её убила
Четвертый день, ближе к вечеру, звонит телефон: резко, будто беда.
Алло!
Валентина Сергеевна? мужской голос, усталый. Из районной больницы. Реанимация.
Я чуть не упала.
Что случилось?
Поступила женщина три дня назад. Без документов. На вокзале нашли, сердце прихватило. Инфаркт. В себя пришла, назвала ваше село и имя. Иванова Надежда. Есть такая?
Жива?!
Пока да. Критически. Приезжайте срочно.
Автобус ушёл, побежала я к председателю ползем, умоляю дать машину. Дали «УАЗик», водитель Петя. Люда весь путь молчала, сжав ручку двери. Губы шевелятся видно, впервые по-настоящему молится.
В больнице пахло хлоркой, лекарствами, и стояла такая тишина Врач молодой: «Только минуту, и никаких слёз волноваться ей нельзя.»
В палате техника пищит, трубки, и саму Надю не узнать: серая, маленькая, будто девочка спит.
Люда, увидев, рухнула на колени возле кровати, уткнулась лицом боится вслух заплакать, как врач просил.
Надя приоткрыла веки, непонятно, кто перед ней, потом узнала руку, всю в синяках, положила на голову дочери.
Людочка нашлась
Мамочка! Прости!
Деньги Я продала, купи платье с люрексом, как ты хотела
Люда заплакала, подняла голову:
Не надо мне платье, мама! Слышишь? Не надо! Не нужно мне ничего зачем ты так?
Чтобы красивая была не хуже людей
Я стою, ком в горле, дышать не могу. Смотрю вот она, материнская любовь. Не думает, не ведает всё отдаёт, всё до последнего сердца.
Врач велел уйти через пять минут Наде нужно покой.
Целый месяц ждали Люда утром учится, после школы на попутке вместо автобуса в больницу. Возит бульоны, яблоки трёт, дома, сад, всё сама. Девка будто заменили теперь, взрослая, ни слова про богатство, ни зависти. Уход ухаживает за мамой, заботится, всегда отчитывается, как мама.
Валентина Сергеевна, сказала однажды. Я, когда накричала потом мерила платье тайком. Оно лёгкое, пахнет мамиными руками. Я дурой была думала, если наряд дорогой, меня люди уважать будут. А сейчас поняла: если мамы не станет ни один наряд не нужен.
Надя пошла на поправку, чудо говорили врачи любовь ребёнка вытащила, не лекарства. Как раз к выпускному выписали. Ходить тяжело, слабая, но так стремилась домой.
Вечером выпускной, вся деревня у школы. Музыка, «Ласковый май», повсюду весело. Девочки в платьях кто каких. Лена Сидорова в новом кринолине, крутит носом.
Вдруг толпа раздвинулась. Тишина
Идёт Люда, ведёт Надю под руку. Надя бледная, худенькая, опирается на дочь, но улыбка счастье!
А Люда Такой красоты не бывало. На ней то самое платье из штор! В закатных лучах атлас сияет, бисер искрится, цвет «пепел розы» словно живёт. Но важнее не наряд. Важно, как Люда идёт: как королева, спокойно, гордо, но уже не с заносчивостью, а с внутренней силой. Маму держит нежно, с гордостью, будто всей деревне говорит: «Вот моя мама. Я ею горжусь!»
Колька, местный балагур, собрался было стрельнуть:
Гляньте занавеска пошла!
Люда остановилась, посмотрела твердо:
Да, мама шила из шторы. И мне это платье дороже золота. А ты, Колька, засмотри, дурак ты, если настоящей красоты не видишь.
Колька покраснел, заткнулся. А Лена в своём кринолине вдруг померкла.
Танцевала Люда мало все больше с мамой на лавке сидела: держала за руку, шаль укутывала, воду подавала. Сколько в этом касании тепла У Надежды лицо сияло радостью. Она знала: не зря всё было. Икона спасла не деньгами, а душу.
Сколько лет прошло Люда уехала в Москву, стала кардиологом. Людей лечит, маму забрала к себе, бережет. А икону ту, говорят, искала много лет да нашла, отдала большие деньги, выкупила. Висит теперь у них, на почётнейшем месте, лампадка не гаснет
Смотрю я на нынешнюю молодёжь всё бы чужое мнение, всё бы тягаться друг с другом. А ведь жизнь коротка, и мама одна. Пока она рядом мы дети и есть стена между нами и вечностью. Потеряешь останешься на семи ветрах.
Бережите матерей. Позвоните прямо сейчас, если живы. А если нет вспомните теплотой. Они услышат, где бы ни были…
