– Море отменяется, – сказал Алексей Иванов, не отрывая взгляд от смартфона. – К нам мать едет.
Я стояла посреди спальни, раскрытый чемодан, в руках – новый купальник с биркой. Первый за семь лет.
— Как «отменяется»? — осторожно положила я купальник на кровать. — Билеты куплены, невозвратные. Сто семьдесят тысяч гривен, Алексей.
Он тер ладонь в переносице и сел на край дивана, как делает каждый раз, когда разговор уходит не в ту сторону.
— Что мне делать? — продолжил он. — Она уже купила билет на поезд. Послезавтра будет. Как же я могу ей сказать «разворачивайся»?
Семь лет мы с Алексей были женаты, и за эти семь лет я ни разу не уходила в отпуск. Ни к морю, ни в санаторий, ни даже в соседний город на выходные. Первый год – медовый месяц в Одессе, три дня, потому что Надежда Павловна позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят — нормальное для её возраста. Я знала это точно, будучи фармацевтом и видя такие цифры каждый день на рецептах.
С тех пор ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отдых, появлялась Надежда Павловна, как по расписанию, уже в четвёртый раз за семь лет.
— Алёна, — я села рядом, стараясь говорить ровно. — Мы копили на этот отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены по двенадцать часов. Ты же видел, как я приходила.
— Вижу, — он всё ещё смотрел в телефон. — Но мать важнее.
Я поправила очки. Пальцы скользнули, руки сухие, в трещинах от антисептиков. Восемь лет в аптеке – кожа как наждачная бумага.
— Важнее чего? — спросила я.
— Важнее моря, Алёна, — он наконец посмотрел на меня. — Мать одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я поняла, что Надежда Павловна живёт в Харькове, в своей трёхкомнатной квартире, с соседкой‑подружкой, которая каждый день заходит к ней в гости. Она сама ходит на рынок, сама носит сумки, сама делает заготовки на зиму – по двадцать банок. И каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка Алексею: «Сынок, я соскучилась, приеду на недельку».
«Неделька» растягивалась на две, потом на три. Однажды Надежда Павловна прожила у нас месяц и уехала только потому, что соседка позвонила и сказала, что в её квартире прокопало трубу.
— Я не буду отменять, — сказала я. — Поезжай сам, встречай маму. А я полечу.
Алексей поднял голову, будто я предложила что‑то неприличное.
— Куда ты полетишь? Одна? Без мужа?
— С Соней.
— Нет, — он встал. — Нет, Алёна. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдалась, как делала это уже четыре раза. Положила купальник обратно в шкаф, закрыла чемодан и убрала его на антресоль.
Сто семьдесят тысяч гривен сгорели, невозвратные.
Через два дня в прихожей стояла Надежда Павловна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних огурцов.
— Ну, показывайте, что у вас, — сказала она, оглядывая коридор. — Обои‑то пора бы сменить. Алексей, ты что, с женой совсем за квартирой не следишь?
***
Надежда Павловна прожила у нас три недели. Первые два дня она переставила всё на кухне: кастрюли в другой шкаф, специи на другую полку, доски под мойку, «потому что так гигиеничнее». Я работала по двенадцать часов, приходила домой, где ничего не могла найти.
— Надежда Павловна, — сказала я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. — Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела на меня сквозь очки, тяжёлый взгляд сверху вниз, хотя я была выше её на полголовы.
— Ты, Алёна, привыкла к беспорядку. Это не порядок, а хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
— Мне так удобно, — ответила я.
— А мне — нет. И Алексею тоже. Да, Алексей?
Алексей сидел за столом с телефоном и молчал, плечи сгорбились, как всегда, когда мать обращалась к нему.
— Мам, — сказал он. — Ну ладно.
«Ну ладно» — всё, что я услышала. Не «Алёна права» и не «мам, это её кухня».
На пятый день Надежда Павловна взялась за шторы. Я купила их в прошлом году — льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они совпадали с обивкой кресла и подушками. Восемь тысяч гривен.
Прихожу с работы — шторы лежат на кресле, свернутые. На окнах — белый тюль, который Надежда Павловна привезла с собой.
— Что это? — спросила я.
— Это обычные занавески, — сказала она, постукивая пальцем по столу. — А не тряпки. Горчичный — цвет для больницы, не для дома.
Я молчала три секунды, потом сняла её тюль, сложила и положила на табуретку. Достала свои шторы и начала вешать. Руки не дрожали.
— Что ты делаешь? — голос Надежды Павловны стал ниже.
— Вешаю свои шторы, — ответила я, не оборачиваясь. — Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет штор выбираю я.
Тишина длилась около пяти секунд. Затем Надежда Павловна встала из-за стола и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер в коридоре. Голос приглушён, но слова разобрать удалось: «Алексей, твоя жена мне хамит. Я не привыкла к такому обращению».
Алексей вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так, что Соня в своей комнате вздрогнула.
— Что ты устроила? — спросил он с порога.
— Я повесила свои шторы.
— Мама расстроена! Она для нас привезла, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на него, на его широкие плечи, которые сейчас были развернуты, потому что мать была за стеной. При ней он горбился. При мне — расправлял спину.
— Алексей, — сказала я. — Я говорила «спасибо» за огурцы, за варенье, за пирожки. Но шторы в моём доме выбираю я.
— Это НАШ дом!
— Тогда почему решения принимает твоя мама?
Он не ответил, потёр переносицу, развернулся и ушёл к матери.
Вечером Соня подошла ко мне на кухню, тихая, с учебником в руках, будто пришла за водой.
— Мам, — сказала она. — Он ей звонит каждый раз перед отпуском. Я слышала.
— Что ты слышала?
— Он говорит: «Мам, мы собираемся ехать тогда‑то». И она приезжает. Каждый раз.
Я поставила чайник на плиту и слушала, как вода закипает. Значит, не случайность. Не совпадение. Четыре раза подряд — система.
Соня стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Мам, ты в порядке?
— Да, — ответила я. — Иди делай уроки.
Но в порядке я не была. Открыла телефон, зайдя в заметки, посчитала. Первый раз — медовый месяц в Одессе, путёвка на троих, сто сорок тысяч гривен. Второй — Турция, два года назад, сто тридцать тысяч. Третий — Карпаты прошлой весной, билеты и отель на девятнадцать тысяч. Четвёртый — эти сто семьдесят тысяч.
Шестьсот сорок тысяч гривен за семь лет. Всё сгорело.
Алексей за это время дважды возил мать в Яремче по санаторным путёвкам, оба раза на общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налила себе чай. Руки были спокойны. Решение ещё не созрело, но внутри что‑то уже сместилось.
Через месяц после отъезда Надежды Павловны я позвала подругу на ужин. Валентина Работала со мной в аптеке, знали друг друга девять лет. Алексей ушёл к приятелю смотреть футбол, Соня сидела у себя. Мы с Валентиной открыли вино, нарезали сыр, расположились на кухне. Первый нормальный вечер за долгое время.
— Как ты? — спросила Валентина. — Куда этим летом?
— Никуда, — ответила я, улыбнувшись. — Привыкла уже к этому вопросу.
— Опять?
— Опять.
Валентина покачала головой. Она знала. Все знали.
И тут раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Надежда Павловна с сумкой и пакетом.
— Алексей сказал, заезжай, ты одна дома, — сказала она. — Решила тебя проведать. Давно не виделись.
Месяц прошёл. И это «давно».
Она зашла, увидела Валентину, села за стол. Я налила ей чай, потому что вино Надежда Павловна не пила и не одобряла. Минут десять разговор шёл спокойно. Потом Валентина спросила:
— Надежда Павловна, а вы путешествуете?
И началось.
— А то! — выпрямилась она. — Алексей меня в Яремче возил, два раза. Горки, массаж, горячие источники. Красота!
Она повернулась ко мне.
— А ты, Алёна, где была всё это время? Я от тебя ни одной фотографии не видела. Ни в семье, ни в гостях?
— Нет, — ответила я. — Нигде.
— Вот видишь, — сказала она, обратившись к Валентине, как к очевидному факту. — Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Алексей ей предлагает — она отказывается. Сама виновата. Я в её годы уже весь Крым объехала.
Валентина посмотрела на меня, сжала губы.
— Надежда Павловна, — сказала она. — Алёна не ездит не потому, что не хочет.
— А почему же?
Валентина замолчала, посмотрела на меня, как будто ждёт разрешения.
Я ответила сама.
— Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, — сказала я ровным голосом. — Четыре раза за семь лет. Медовый месяц — вы позвонили, и мы вернулись. Турция — вы приехали за день до вылета. Карпаты — то же самое. В этом году — море. Сто семьдесят тысяч гривен невозвратных. Всего шестьсот сорок тысяч гривен. Я посчитала.
Надежда Павловна перестала стучать пальцем по столу. Её рука замерла над чашкой.
— Ты что такое несёшь?
— Я говорю цифры, — ответила я. — Не претензии, а цифры. Даты могу назвать, если нужно.
Тишина.
Валентина встала, сказала, что ей пора. Я проводила её до двери. Когда вернулась на кухню, Надежда Павловна уже набирала Алексея.
Через двадцать минут он влетел в квартиру.
— Ты зачем маму при посторонних позоришь? — стоял он в прихожей, не снимая ботинок.
— Я не позорила. Я назвала суммы.
— Какие суммы? О чём ты?
— О шести‑ста сорока тысячах гривен, которые мы потеряли на отменённых поездках. За все годы нашего брака.
Алексей посмотрел на мать. Надежда Павловна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Сынок, — сказала она. — Либо я, либо ты.
— Мам, — Алексей потёр переносицу.
— Она должна извиниться, — отрезала Надежда Павловна.
Алексей повернулся ко мне.
— Алёна, извинись перед мамой.
Я сняла очки, протёрла их полой кофты. Без них всё было размыто — и Алексей, и его мать, и прихожая с их ботинками.
— Нет, — сказала я. — Не буду.
— Тогда я уезжаю к маме, — сказал он. — Пока ты не придёшь в себя.
— Хорошо, — ответила я.
Он ожидал другого ответа, я видела, как дрогнул его подбородок. Но молчала, и он тоже молчал. Затем взял куртку и вышел. Надежда Павловна пошла за ним. Сумку с огурцами оставила в прихожей.
Я села на табуретку в пустой кухне. Ноги гудели после смены: двенадцать часов за прилавком, а потом вот это. Но внутри стало ясно, как после грозы.
Он вернулся через три дня. Без извинений, без разговора. Просто пришёл, развесил куртку и сел ужинать. Надежда Павловна уехала к себе в Харьков.
Но через неделю Алексей начал говорить со мной короткими фразами: «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Соню». Я поняла, что он наказывает меня молчанием за то, что я не извинилась.
Через неделю я начала откладывать деньги на отдельный счёт, о котором он не знал.
Год прошёл быстро. Соне исполнилось шестнадцать, я сама оформила ей заграничный паспорт. Алексей подписал согласие, даже не спросив, зачем. Ему было всё равно, пока мать не звонила.
В мае я купила билеты: два места — я и СоняИ мы, наконец, поднялись над морским побережьем, ощущая, как годы ожидания растворились в солёном ветре.
